Борис Павлович /21 апреля 2010

Я родился в Ленинграде и вырос в Петербурге. Когда Ленинград стал Петербургом, выяснилось, что это культурная столица России. Но в культурной столице очень скверная экология и никто не пускает в театр ставить спектакли, поэтому в один прекрасный момент я отправился жить и работать в Киров. Переехав на берег Вятки, я получил:
— зеленый город, где такие же белые ночи, но зато зимой видно звезды;
— настоящий большой ТЮЗ в собственное художественное руководство;
— ну и, наконец, я впервые оказался в РОССИИ.

Елена Ковальская, редактор московской «Афиши», когда мы обсуждали совместный летний проект в Вятке, подметила, что если человек отправляется в Турцию, то это называется «турпоездка», а если на Урал — «экспедиция». В Москве так и говорят: «поедем в экспедицию в Екатеринбург», — даже если речь идет исключительно о прогулках по центру города. Потому что если поездка в Анталию — это путешествие в чужую страну, то поездка в Екатеринбург — в чужой мир.

Как это ни удивительно, обратно в Петербург меня не тянет. Скорее наоборот: интересно открывать новые пространства на восточном направлении. Ровно год назад я впервые оказался в Перми и обзавелся там прекрасными друзьями. Теперь вот пишу свои обрывки, сидя где-то на полпути из города, утомленного титулом культурной столицы, в город, на культурную столицу отчаянно претендующий.

Киров ни на что не претендует, он всем своим существованием бытийно утверждает великий феномен — российскую провинцию. Жить в Кирове — значит, жить в экстремальных условиях российской провинции. Я решил сам для себя написать учебник выживания в этих условиях. Возможно, мои навыки окажутся полезными и для кого-то еще.

Для начала надо определить, в чем экстремальность данных условий. В разбитых дорогах, в разрушенной системе социального обеспечения, в тотальной бедности населения? Нет, в самом феномене специфического статуса провинции. Провинция — это не периферия, это нечто онтологически иное. Давайте обратимся к истории вопроса. Своим появлением феномен провинции обязан Римской Империи. Поглощая чужие земли, государства, целые культуры, Империя лишала их центра — политического, экономического культурного. Точнее, она навязывала им понятие о центре, которого во многих языческих сообществах просто не существовало. То есть жили себе эти образования тысячи лет без центра, а потом пришли римляне и сказали: теперь у вас есть центр, и он — там!

Итак, теперь центр этих культур, не важно, наличествовал он или нет до прихода Империи, перемещался в далекий и чуждый Рим. Михаил Эпштейн, размышляя о провинции, пишет, что провинция находится как бы не в себе, она чужая не кому-то или чему-то, а себе самой, поскольку ее собственный центр изъят из нее и перенесен в какое-то другое пространство или время. Таким образом, мы можем констатировать, что провинция — это глубоко увечный, требующий перманентной внутренней компенсации организм. С удивлением приходится слышать реплики о привилегированности русского провинциализма, якобы позволяющего сберечь (читай — законсервировать) особые духовные богатства. Да, жемчужины русского интеллектуального наследия возникли именно здесь, в провинции, но все-таки — благодаря или вопреки парадигме неизбывной провинциальности?

Итак, мы говорим о провинции не как о пространственной аккредитации (черты явно провинциального мышления мы на каждом шагу встречаем в нареченных двух столицах — Москве и Петербурге), а как об особой внутренней установке на невозможность осознать себя целостным. Целостность разрушает невозможность соотнестись с собственным центром (где же он, центр?..) И, как следствие, — с собственными границами. «Да отсюда, хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь», — констатирует гоголевский городничий. Отсутствие центра вызывает и другие смысловые сдвиги. Этим объясняется особая ситуация бытования в русском космосе бескрайних просторов и в то же время душной толчеи, на что обращают внимание многие русские писатели и философы (кульминация этого противоречивого единства — в прозе Андрея Платонова). Вернее, дело не в отсутствии центра, а присутствии где-то «не здесь».

Многие молодые кировчане думают, что «не здесь» — это в Москве. Иллюзия! «Где ж лучше? — Где нас нет».

Провинциальная бытийная установка порождает свои уникальные мифы — скажем, миф о «предельной реализации». Практически каждого россиянина (и уж точно каждого кировчанина) уверили: чтобы ему состояться как профессионалу и как человеку, необходимы особые социальные условия.

Отсюда рождается миф номер один — «оставаясь в провинции, состояться на сто процентов нельзя». Вряд ли среднестатистический кировчанин, покидающий малую родину в поисках лучшей доли, четко представляет, что ему необходимо для самореализации. Он знает лишь одно — «в Кирове ничего нет». А с этим трудно спорить. Если речь идет об особых условиях полноты бытия, то их тут нет. Обратная сторона этого же мифа — представление о том, что любое культурное явление состоялось лишь тогда, когда оно было признано и апробировано в Москве.

Миф номер два — «состояться на сто процентов можно лишь в Москве (Петербурге)». Москве делегированы функции некой инициационной цитадели, высшей инстанции, которая посвящает профессионалов в мастеров высшей квалификации. Особенно остро это ощущается в исполнительском искусстве: если ты не выступаешь в Москве, значит, с тобою что-то не так.

Что же остается нам, культуртрегерам провинции? Анамнез провинциальности вряд ли поможет избавиться от ее симптомов. Вывод один: надо быть не-провинциалом в не-провинции. Если провинциальность есть категория внепространственная, то это вполне возможно. Как? Позже продолжу. Киров ждет.

• 0 комментировать
• разместить в блоге