Иван Козлов /21 апреля 2010

— Многие ваши художественные проекты рисуют будущее в мрачных тонах. Вспомнить хотя бы инсталляцию «Кома», в которой емкость с макетом города постепенно заполняется мазутом. Каким вы видите будущее современного мегаполиса — той же Москвы, например?
— Будущее Москвы, равно как и большинства других мегаполисов, для меня представляется чудовищным. Собственно, как и настоящее.

— Есть предчувствие катастрофы?
— Да, именно. Предчувствие катастрофы, которое присутствует уже много лет, и ни на один день не ослабевает.

— В чем, на ваш взгляд, основная причина того, что стратегии развития многих современных городов уподобляют катастрофе и «смертному приговору»?
— Думаю, причины везде примерно одни и те же. Я не ученый, не культуролог и не политолог, руководствуюсь в основном своими умозаключениями, но некоторые вещи настолько очевидны, что вполне можно о них говорить. Теперь, к сожалению, такие времена, когда количество денег, попавших в определенные карманы, решает все. Это и есть, собственно говоря, «судьба города». Это не желание перестроить городское пространство, руководствуясь какими-то политическими, культурными, эстетическими соображениями — просто делание денег на дорогостоящих квадратных метрах.

— Кто определяет статус-кво?
— Главным образом, правительство при содействии архитекторов.

— Если сложившаяся ситуация приводит к «смертным приговорам» современным городам, какие выходы из нее вы видите?
— Я не вижу выходов — их нет. Сейчас нет способов избежать вынесения новых «смертных приговоров». Потому что на данный момент никакая жалкая борьба отдельных культурных деятелей не приводит ни к чему — в конечном итоге она выглядит лепетом, который никто из персон, способных повлиять на что-то, не слышит и слышать не хочет. Думаю, и на общественность сейчас надеяться бесполезно — в этом плане полная беспросветность, город уничтожают каждый день на протяжении многих последних лет, и если так будет продолжаться — а так, я думаю, будет продолжаться, — то лет через 15–20 там не останется ничего, кроме Кремля. Ну еще, даст бог, собор Василия Блаженного не снесут.

— Но ведь есть архитекторы, которые могут работать с городом, учитывая его исторические и культурные особенности?
— Такие люди в мире, безусловно, есть. Есть и города, где такая деятельность поощряется и имеет успех. Существует же, в конце концов, Рим. Там пока еще, кажется, не строят многофункциональных комплексов с подземными стоянками на месте Колизея. Грамотных, ответственных архитекторов много, но все-таки существенно меньше, чем тех, кто исходит из совершенно иных, более прагматичных соображений. К тому же, думаю, учитывая нынешнюю ситуацию, будет непросто создать условия для их работы в России.

— Один из близких вам принципов — «архитектор должен следовать естественному ландшафту, а не менять его». Сможет ли такое понимание архитектуры стать популярным, массовым? Или оно обречено остаться на уровне отдельных художественных проектов?
— Принцип хороший, но уместен далеко не всегда. Архитектор должен следовать велению души и совести. Иногда нужно и менять ландшафт, если это целесообразно — с умом, разумеется. Что касается перспектив взаимодействия архитектуры и ландшафта — возникает все тот же вопрос мотивации. Когда архитектор действует по велению каких-то творческих импульсов, а не только заказа — это одно. Когда он действует под влиянием желания внедриться, построить и заработать — это совсем другое. И ни о каком бережном отношении во втором случае речи, как правило, не идет.

— Много лет жизни вы отдали «бумажной архитектуре» — созданию чертежей грандиозных утопических проектов. Видите ли вы в будущем место городу-утопии, состоящему целиком из произведений искусства?
— Нет, не думаю, что такое когда-нибудь случится. Это, на мой взгляд, абсолютно утопично, причем не в лучшем смысле слова. Полноценный город, в котором живут люди и в котором при этом каждое сооружение — арт-объект... Может быть, это и возможно, но я не думаю, что это нужно в реальности и вообще правильно. Город — это стихийная вещь, которая создается и растет по своим законам, и ее можно насыщать художественными объектами, но жить в настоящем арт-городе — уже перебор. Наверное, это было бы элементарно неудобно и психологически нелегко.

— Вы согласились бы, если бы вам предложили воплотить в жизнь любой ваш «бумажный» проект?
— Самое интересное, что любой из бумажных проектов, сделанный в восьмидесятые годы, действительно можно осуществить — все они технически реализуемы. Вопрос только в том, нужно ли это кому-нибудь. Я бы с удовольствием построил какие-то вещи оттуда. Каждый из проектов было бы очень любопытно реализовать — сейчас я даже остерегусь называть что-то конкретное.

— Прошло десять лет с тех пор, как вы открыли собственное архитектурное бюро. Искусство для вас по-прежнему важнее работы?
— Принципиальное отношение совершенно не изменилось: искусство для меня — по-прежнему важнейшая составляющая.

— Часто ли приходится жертвовать замыслами ради желаний заказчика?
— При попытках практиковать неизбежно появляются какие-то моменты непонимания. Конфликты с заказчиками случаются, но никогда они не были настолько серьезными, чтобы прерывать работу или отказываться от первоначального замысла.

— Мотивы обветшания и обреченности во многих ваших инсталляциях вызывают желание спросить — религиозный ли вы человек? Ваши работы это транслируют?
— Да, я человек верующий. Я не увязываю это конкретно с искусством, которым я занимаюсь, и не увязываю конкретно с архитектурой — это важно для меня, важно для моей жизни. Да и для всего остального, конечно, тоже.

• 0 комментировать
• разместить в блоге