Иван Козлов /09 августа 2010

Большинство посетителей не проводит на территории монастыря и суток. Хотя некоторых периодически тянет вернуться. А кто-то остается насовсем — это место идеально подходит для того, чтобы забыть о внешнем мире, оставшемся далеко за горизонтом. Во все стороны от Белой горы, до самого неба — бескрайние леса.

На территории Белогорского монастыря стоит один из самых значительных и грандиозных уральских храмов — Крестовоздвиженский собор, достроенный и открытый в 1917 году. Уже через год после открытия большевики убили 34 монахов монастыря, а их обитель закрыли, предварительно разграбив.

До конца века Белогорье лихорадило — учреждали здесь то лагерь для репрессированных, то госпиталь, то дом инвалидов. В 1980-е годы дело кончилось пожаром, нанесшим Крестовоздвиженскому собору серьезный ущерб.

Долгие годы после Советской власти монастырь находился в состоянии вялотекущей реставрации — деньги на нее по сию пору собирают всем миром, то есть — с большим трудом. Но даже в таком состоянии Белогорье великолепно, оно привлекает и паломников, и простых зевак.

Добраться до Свято-Николаевского монастыря можно по автомобильной дороге.

Чем ближе к монастырю — тем дорога удивительнее. Людей почти нет, все попрятались от жары и стараются ничего не делать. Все люди, увиденные за десяток километров, — два пастуха на лошадях, охраняющие огромное коровье стадо, и тракторист, разъезжающий по сухому полю в громадном пыльном облаке. То есть самого тракториста не видно, но можно предположить, что он есть и что ему невесело — кабину его машины зачем-то атакует большой орел. Или ястреб, или коршун — издалека не видно. Пикирует и бьется когтями прямо в лобовое стекло.

Через каждые несколько километров по сторонам дороги — двухметровые деревянные кресты. Наверное, они служат ориентирами для крестного хода. Блестящий на солнце храм показывается за полчаса до окончания пути — его видно издалека. И с самой горы вид открывается невероятный — никаких крупных селений поблизости нет, только леса с редкими полянами до самого горизонта. Зимой не видно и полян. Между бескрайним небом и побеленным лесом стоит громадина, отблески золота и со всех сторон дует студеный ветер. Зимой и летом храм утверждает христианство в этих диких, не то раскольнических, не то языческих местах. Иначе зачем ему эта господствующая высота?

Сейчас, правда, почти что зима. Во всяком случае есть подобие снегопада: в полях созрело какое-то пушистое растение, и по Белой горе снуют вихри из семян-парашютиков.

Рядом с храмом на пустыре стоит небольшой деревянный навес, а в нем на перекладинах висят колокола, большие и маленькие. Можно гулять под ними, прикасаться к ним, а вот звонить нельзя — почти на каждом висит написанная от руки предупреждающая табличка.

Колокола рассматривают бабушка с внучкой.
— Ба, а что на табличках написано, прочитай!
— В колокола звонить запрещается, написано. Это значит, за веревочки нельзя дергать.
— А как так? Почему колокола есть, а звонить нельзя?
— Ну, вот так вот, чтобы шум не поднимать.
— И никому-никому нельзя дергать за веревочки?
— Никому-никому!
— Но ведь кому-то же можно! — не унимается девочка.
— Ну да, можно. Только Богу можно.

Детей здесь вообще очень много. Горожане берут их с собой, как в парк развлечений по выходным. Внутри храма они теряются, некоторые начинают плакать. Им непонятно, что тут происходит и зачем. Когда-то в детстве мне сказали, что храм — это место для свиданий с Богом, и я думал, что Бог там сидит, трясет бородой и принимает всякие жалобы от местного населения. Вроде как пришел ты к нему и говоришь: «У меня дедушка умер, сделайте, пожалуйста, чтобы он попал в рай и хорошо было ему». Бог такой все записывает в тетрадочку, а ты потом можешь попозже зайти и проконтролировать.

Впоследствии оказалось, что никакой Бог в храмах не сидит. То есть местное население и правда приходит с жалобами, общается там с ним и так далее, только никто бородой не трясет, в тетрадочку никто ничего не записывает и спросить потом не с кого. С тех пор существование храмов стало для меня только большей загадкой, к которой гуляющие по монастырю дети еще, наверное, даже не приблизились.

Мужчины, которых можно встретить в пределах монастыря, делятся на три категории. Обычные туристы-обыватели в какой-нибудь майке с шортами и мыльницей в руках. Фотографируются у крестов и внутри храма. Вторые, все как один, похожи на хоругвеносца Симоновича-Никшича — в черных одеяниях, суровые и с окладистыми бородами, — это монахи и священнослужители. Есть еще третья категория, самая немногочисленная. Они похожи на художника Кулика — бороды растрепаны, на ногах неформальные берцы, а в глазах безумие. Блаженные. Их меньше всего, но они запоминаются лучше других — один такой на полпути к храму остановил наш автобус, сел в проходе и начал читать молитву, заглушая скетчи шоу «Шесть кадров», которое крутили по телевизору. Другой блаженный, войдя в храм, стал отбивать неистовые поклоны, падая на колени и касаясь лбом земли. Третий уснул под строительными лесами, да так и пролежал там весь день. В городе таких отовсюду повыгоняли бы охранники, а здесь никто и внимания не обращает.

Внутри храма, в церковных лавках — куча всякой ерунды. Книжечки «Православная кухня», «Православный садовод» и прочее декоративно-прикладное православие. Спрос на них есть, от этого никуда не деться.
— Свечку вот возьмите, за упокой поставить. Возьмете?
Это бабушка из церковной лавки стоит рядом.
— А почему вы спросили?
Молчит.

Ну да, надо. Чего уж там.

Свечи за упокой ставятся в самом дальнем углу храма, там, где стоит распятие, не освещаемое ничем, кроме свечей. Перед разными святыми ставят свечи за здравие или еще по каким насущным нуждам. А за упокой — нужно идти в самые высокие инстанции. Все правильно.

Жара на территории монастыря не такая невыносимая, как в городе — на горе все время дует ветер. Но набрать воды из здешнего ключа все равно не помешает. На деревянной часовенке, в которую запрятан ключ со святой водой, висит замок. «Вода на ключике закончилась» — написано на картонной табличке. Можно было бы догадаться, что он пересох от долгой жары. Приходится идти за водой в столовую.

Столовой здесь нет. Есть «трапезная». А в трапезной нет цен. Есть «пожертвования». Их можно отдавать буфетчице, а можно сразу класть в специальный ящичек. На «спасибо» она отвечает «во славу Божию». На пятьдесят рублей «пожертвований» можно взять булочку с маком, салат и квас. Овощи для салата, судя по всему, выращивают здесь же — по крайней мере, недалеко от монастыря протянулись обширные полукруглые теплицы. И квас настоящий, так и называется — «монастырский». После него в кружке остается легкий коричневый осадок.

Сидя за трапезой, пропустил последний рейсовый автобус. Шесть вечера, других не будет. Что делать — непонятно, но это совсем не беспокоит почему-то. Через час приходит другой автобус — забирать экскурсионную группу детей из пермского отряда проводников. Чужого человека туда берут очень охотно и с радостью — свободных мест много.

По пути мне снится, что остановка около села Троельга (там расположена известная в городе молочная ферма, а когда-то было много старообрядцев) сделана в форме бетонного коровьего вымени. И ястреб снится, только он бьется не в тракторную кабину, а в ворота храма, и ему открывают и пускают его внутрь. Или это коршун. Или орел.

Просыпаюсь и нахожу на сидении рядом два пакета кукурузных палочек и булку с изюмом. Непонятно, кого благодарить.

• 2 комментировать
• разместить в блоге