Вячеслав Раков /25 августа 2010

Наше время отмечено особой хронологической меткой: 2000 годом. Это рубеж не только столетий, но и тысячелетий. Вблизи него (хронологически до и после) возникают некие вихри, меняющие природу вещей и природу истории. Так, по крайней мере, считают многие философы, социологи и историки. Вот только несколько примеров: распад СССР и демократические революции в Европе и в мире; появление мировой Сети; падение башен-близнецов и глобальный терроризм; резкое потепление климата и другие погодные аномалии; второе Великое переселение народов: мигранты из Азии и Африки начинают завоевывать остальной мир; нанотехнологии; дети индиго; нехватка воды и продовольствия — конец натурального и эра тотальной фальсификации; пересадка органов и конец традиционной телесности; расшифровка генома человека. Как видим, примеры разные — из двух отталкивающих друг друга рядов. Вокруг точки миллениума роятся переломные тренды, новые угрозы, «беременные туманности» (Александр Неклесса), знаменующие конец прежней эпохи и начало новой. А, может быть, стоит говорить об эрах?

Главное, не знаешь, чего ждать: хорошего или плохого? Мы зависли в неопределенном состоянии — между «уже не» и «еще не», между основательной и определенной индустриальной эпохой и летучей, подвижной и непредсказуемой постиндустриальной (постсовременной). Старые цивилизационные привычки перестают отвечать меняющейся реальности, новые еще только складываются. Отсюда обостренное вслушивание в будущее, растущая тревога и понятный интерес к эсхатологии, то есть всему тому, что относится к концу времен, концу света, концу больших исторических периодов. В последнее десятилетие одна за другой выходят книги, сборники и статьи о том, что ожидает человечество и Россию в обозримом будущем. «История будущего», «Постчеловечество», «Эсхатологический сборник» — вот лишь некоторые из заголовков. Я не буду напоминать о фильмах, снятых на эту тему: их очень много. Не отстает и власть, открывающая нам перспективы развития России до 2020 года. Футурология становится одной из наиболее востребованных дисциплин.

Подобную картину можно было наблюдать на рубеже XIX–XX веков, правда, она еще не сопровождалась футурологическим бумом: не было еще футурологии. Зато уже был Герберт Уэллс, предвидевший совсем другое будущее, чем Жюль Верн, дитя благополучного XIX века. Был Ницше, предчувствовавший трагическое будущее Европы, омассовление общественной жизни и победу «последнего человека»: «Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек, делающий все маленьким. Его род неистребим, как земляная блоха; последний человек живет дольше всех. «Счастье найдено нами», — говорят последние люди и моргают».

Вообще, предчувствий на том рубеже было не занимать: одни ждали революций (Маяковский), другие — грядущих гуннов, скифов и апокалипсиса (Брюсов, Блок). И с 1905 года эти предчувствия стали сбываться (в России): цусимский позор, первая революция, Первая мировая, революция 1917 года, Гражданская война... Почему-то хочется добавить сюда тунгусский метеорит, упавший в июне 1908 года на территории России: и тогда природа резонировала с историей и состоянием нравов и умов... Для России тот рубеж столетий был явно роковым. Что до Европы, то ее уже с конца XIX столетия начинает сносить в сторону Первой мировой войны: русло этого тренда все углубляется, и с какого-то момента из него уже нельзя было выскочить — война становится неизбежной. В 1914 году, по всеобщему признанию, заканчивается некалендарный девятнадцатый век и начинается двадцатый.

Рубежи веков я уподобил бы речным перекатам: на них и около них течение убыстряется, происходит разрыв постепенности и велика вероятность очередной исторической мутации. Это верно и для рубежа XVIII–XIX вв.: настоящий XIX век начинается с разрыва и ускорения, произведенных Великой революцией 1789–1794 гг. Наполеоновские войны, накрывшие и Россию, довершили этот разрыв. И тогда люди понимали и чувствовали, что происходит смена эпох.

Рубеж XVI–XVII столетий в России привел к Смуте, из которой Россия не без труда смогла выйти благодаря нетипичной для нас активности народа, то есть благодаря чему-то экстраординарному. Около 1000 года Западная Европа экзальтированно ждала конца света, а около 1100-го, в 1096 году, начинаются крестовые походы, открывшие европейскому Западу иные цивилизации и ставшие одним из предвестий его нового цивилизационного подъема.

Межвековой рубеж как бы притягивает к себе, стягивает на себя полотно истории, отбрасывая тень влияния в обе стороны — на предшествующие ему и следующие за ним годы и ближайшие десятилетия. Судя по предыдущему опыту, его притяжение может распространяться на три десятилетия назад и вперед.

Безусловно, «правило рубежа веков» действует не столько объективно, сколько опосредованно — через общественное сознание, точнее подсознание, которое во многом обусловлено способом восприятия и организации человеческого времени — темпоральной сеткой, наброшенной на текущую во времени реальность. Современная темпоральная сетка унаследована нами от христианской философии истории и историографии. Ее отправной момент — Рождество Христово, от которого отсчитывается время нашей эры. Это линейное, векторное время — в отличие от циклического, мифологического, безличного времени античности. Век — Saeculum — его наиболее масштабное деление. Каждый момент на этой линии — неповторимый и преходящий. Это обусловливает экзистенциально-личное переживание времени, его очеловечение. Равно как и его исторический характер. Это время судьбы. Психологизация времени и аналитика времени стали неотъемлемыми свойствами современной цивилизации, остающейся в этом смысле христианской. Отсюда и моя гипотеза: историческое время не может быть вполне независимым от общественного (под)сознания. Двухтысячелетнее обыкновение жить по столетиям не может пройти бесследно. Это вовсе не означает, что мы хозяева времени. Возможно, мы станем ими, если научимся контролировать мир подсознания, то есть себя. Пока же то, что происходит с нами, во многом наведено нами же. Но это не осознается, а представляется чем-то внешним по отношению к нам. Хотя еще не поздно осознать: человечество, ставшее планетарным — геологическим и климатическим — фактором, уже неотделимо от всего остального и именно оно сейчас определяет положение дел и, в конечном счете, будущее планеты. Если исключить катастрофы космического происхождения.

Теперь снова о точке миллениума. Это не просто очередной рубеж столетий, это, повторю, двойной рубеж. То есть это более чем серьезно. Тема апокалипсиса, варьирующаяся сейчас на все лады — вовсе не тривиальный алармизм, как думают иные. Это выражение обоснованной тревоги по поводу нашего общего будущего, над которым необходимо размышлять сейчас и за которое нужно бороться сейчас.

Апокалипсис уже здесь. Он вплетен в наши будни, он незаметно присутствует в каждом мгновении нашей жизни. В некотором смысле мы все внутри апокалипсиса. К тому же это не однократное событие, а процесс. Это несколько растянутая во времени и ограниченная им трансформация — возможно, не только историческая, но и природная, экологическая — чтобы было понятней. Какой она будет — это зависит от нас: от наших повседневных привычек, образа жизни, а главное — от статуса нашего сознания, которое сейчас определяет будущее. «Всесильные» деньги здесь не определяют ничего.

Апокалипсис — это колеблющиеся чаши мировых весов. Это развилка. Это не только возможность ужаса и самый ужас, как часто думают. Это еще и возможность избежать его посредством создания нового мира. Это реальная и последняя возможность спасающего обновления. Апокалипсис — это шанс.

И в «Откровении Иоанна Богослова» — последней книге Библии, из которой к нам пришло это слово, — «апокалипсис» (в переводе с древнегреческого это и будет «откровение»), речь идет не о фатальной запрограммированности Конца, но о том, что он является следствием добровольного и постепенного — шаг за шагом — отступления от Бога большей части деградирующего человечества. Апокалипсис как Конец — дело не чьих-то, а наших рук. «Откровение» — это пророчество о том, что будет с людьми в том случае, когда они окажутся не теми, кем они могли бы быть, когда они опустятся ниже своего призвания. Настоящее пророчество — это предупреждение, а не констатация неотвратимости какого-либо события.

Мы доживаем первое десятилетие нового века и нового тысячелетия. Никто не знает, что нас ждет впереди. Это может быть неожиданный срыв в хаос или затяжная стагнация, напоминающая трехвековое гниение Римской империи — только не такая длительная. Сейчас все происходит гораздо быстрее, чем прежде. И это может быть прорыв. Но для этого мы должны стать другими.

• 0 комментировать
• разместить в блоге