Иван Козлов /30 августа 2010

Фестиваль индустриальной культуры для Пермского края — относительно новое явление.

Перми до сих пор очень везло на этнические фестивали, но этника — абсолютно беспроигрышный вариант. С ней можно делать все что угодно. Это всегда народный драйв, угар и всяких там душевных струн можно хоть обзатрагиваться. При этом этника еще и благородна — в ней всегда есть научный, образовательный элемент — внимание к культуре предков и к наследию различных наций и народов, ну и все такое.

А вот с индастриалом такой подход не прокатывает. По крайней мере, в России. У немцев, например, настоящий индастриал расцвел буйным цветом, ну так там были определенные социальные и политические предпосылки. Менталитет опять же другой (хотя про менталитет здесь лучше не будем). Там, и не только там, это продукт — качественный, жесткий, занявший свою нишу. А у нас, на российской почве, шаг вправо — шаг влево, и вот уже «индастриал» превращается в более аморфную «индустриальную культуру», а там и до «уличной культуры» с граффити, рэперами и прочими прелестями рабочих районов недалеко.

Фестиваль актуального искусства «Промзона» этой участи и не избежал. Впрочем, наверное, сказалась банальная терминологическая неувязка. На самом деле никто никому и не обещал «фестиваля индастриала».

Просто теплилась надежда, что раз уж решили в окрестностях города Перми, города, черт возьми, Молотова, переместить искусство в заводские ангары, раз уж вспомнили, что на металле существует не только позолота, но и ржавчина — то, может быть, аукнется чугунная история уральского промышленного центра. Может быть, застучат по ржавым железякам новые приверженцы заводской романтики. И может быть, колоссальный энергетический багаж, который накопил край, будучи промышленным монстром — может, он все-таки сублимируется в искусство, долбанет километровой кувалдой по титанической чугунной трубе, чтобы все с ума посходили, никогда не стали прежними и далее по тексту. Ведь есть такие предпосылки. Такие, что обязательно грянет рано или поздно. Не этникой единой, в конце концов. Грянет непременно, но не на этот раз.

На этот раз, на фестивале «Промзона», было примерно так: «здесь у нас будут рисовать граффити, а здесь будут танцевать брейк».
Почему-то всплывает в памяти товарищ Дынин из «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен»: «У нас еще много мероприятий — аттракционы, викторины, комические эстафеты». «Я хотел как лучше, товарищи! Куда же вы?»

Впрочем, это все — первые впечатления, созревшие к середине пятницы — первого фестивального дня.

Очень хотелось их как можно скорее чем-то развеять, но никак не выходило. Хотелось уцепиться за что-то, но временами даже непонятно было — идет ли фестивальное мероприятие или просто участники разминаются в свое удовольствие.

В два часа дня выступил немецкий музыкант Клаус Бургер. Он играл на диджериду. Диджериду — такой музыкальный инструмент, похожий на художественно обработанную ржавую трубу. Это вселило оптимизма — вот они, зачатки индастриала. Но Клаус Бургер поиграл на диджериду, потом на морских раковинах, ответил на пару вопросов и успокоился.

Одна из зрительниц спросила музыканта о том, влияет ли на тон импровизации окружающее пространство. Бургер ответил утвердительно, отметив, что вот сейчас за ним шумит дорога, а вокруг царит нечто вроде постапокалипсиса, что, конечно, накладывает отпечаток на рождающуюся в реальном времени музыку.

Музыкант, видимо, и сам не подозревал, насколько прав оказался по поводу «постапокалипсиса». Российская индустриальная культура подверглась ядерной бомбардировке нового времени. И кругом руины. Ядерная зима. Организаторы «Промзоны» делают все, что могут, собирают оставшиеся фрагменты по западным образцам, но кругом все равно, черт возьми, сплошные долбаные руины.

В пятницу вечером была live-music-party. «Точки дна» — одного из немногих проектов, претендующих на то, чтобы в первый день задавать фестивалю индустриальный тон — в конечном итоге в программе не оказалось. Вместо «Точки дна» музыкальную вечеринку «Промзоны» открывала какая-то позитивная пермская группа, соединяющая рок и рэп. Я забыл название. Извините.

Следом за пермской группой на сцену выскочил очень бойкий и очень соликамский пацанчик, интонацией дико напоминавший Коляна из популярной когда-то команды КВН «Парма». Он растусовывал собравшимся у сцены пацанам «за правильный рэп» и по ходу выступления объявлял, например, следующее: «А сейчас прозвучат (смешок) старые треки в обработке пацанов (снова смешок) про наш город Соликамск». Далее, и правда, следовал рэп про Соликамск и искреннюю любовь к нему. Толпа из двадцати человек бесновалась около сцены.

Когда уже ближе к полуночи на сцену взошел следующий рэпер и граффитист — в зале началась аутентика, а также «уличная культура». Представитель этой самой «уличной культуры» сначала забрался в грязных ботинках на подиум к танцорам, а потом потребовал у рэпера микрофон и гаркнул в него: «А водка здесь есть?» Сто рублей ведь за вход заплатил, а вот поди ж ты. Полез на сцену, был схвачен охраной. Я, поскольку не был скован журналистской необходимостью, апофеоза вечеринки дожидаться не стал.

Однако я заглянул в ангар «Промзоны» и утром второго дня. Все те же хаотичные движения на сцене в отсутствие зрителей, все то же невнятное шатание случайно забредших в ангар местных жителей.

Вот немецкий электронщик Маттиас Шнайдер-Холлек собрал вокруг себя пару десятков праздных зрителей и раскрывает им азы электронной музыки.

Над сценой тем временем вешают декорации — силуэты домов. Большие прямоугольники из картона, в которых вырезаны прямоугольники поменьше. Вот один силуэт дома срывается, повисает на одной веревке, мнет соседние силуэты...

Надо ехать.

Очевидцы, впрочем, рассказывают, что вечер второго дня был гораздо лучше всего, что было «до». Что уникальный проект Rusting — синтез пластического шоу и индустриальной музыки — заставил зрителей рукоплескать целый час. Не знаю, не видел. Извините еще раз. Журналист во мне, может, и дождался бы (профессиональные обязанности, все дела), но я, к счастью, был не журналистом, а всего лишь зрителем, «который, возможно, потом что-нибудь напишет». Так вот, зритель триумфа Rusting’а не дождался. И сейчас зритель направится в сторону автовокзала, позорно капитулирует, сбежит за две с половиной сотни километров от «старых треков в обработке пацанов», трехрублевого кофе в пластиковых стаканчиках и туристического предложения в виде недорогих соликамских гостиниц.

Не вынесла душа поэта, внутренний индустриальщик корчится в эстетических муках.

Я стоял около ангара «Промзоны» и вкратце обрисовывал все это близкой подруге — объяснял, почему собираюсь уезжать.

— Тут ведь как, — сказали мне, когда выслушали, — во время подготовки к фестивалю ребята ходили по улицам с перфомансом, завлекали зрителей. Они были в костюмах химзащиты и носили с собой разрисованные силуэты из картона. Знаешь, как люди по большей части реагировали? Большинство просто делали вид, что ничего не замечают. Кто-то ругался. Они же все ходят как зомби. Их очень тяжело, дико тяжело расшевелить. И ребята, которые сюда приехали и что-то делают, при том финансировании, которое очень далеко от финансирования масштабных пермских фестивалей, с имеющимися средствами — они же просто молодцы, они делают максимум возможного.

Честно говоря, мне всегда казалось, что нескольких перфомансов и культурных движух явно недостаточно, чтобы расшевелить провинциальный город, совершенно затюканный адовой повседневностью.

Наверное, для этого необходима какая-нибудь радикальная группировка типа той же «Войны» или «Краденого хлеба», какой-нибудь масштабный и жесткий культурно-террористический акт, а лучше несколько, чтобы жизнь после этой встряски не имела никакого другого выбора, кроме как стать качественно иной.

Но это все, конечно, эстетские утопии. И я, кстати говоря, усовестился. Хотя ничего, кроме банальных прописных истин, не услышал.

Пока я стоял, курил, пил кофе из пластикового стаканчика и усиленно совестился, меня окликнули:
— Ну а чего не заходишь-то?
Я обернулся. За мной стоял невысокий человек с внешностью исполнителя апокалиптического фолка — маленькое худое лицо и глубоко посаженные печальные глаза.
— Так это... Кофе допью, докурю и пойду.
— Я вот тоже стою... Зайти хочется, но я, видишь, одет не как все. Выделяюсь, — грустно сказал он.
Я оглядел его. На нем был шикарный полосатый костюм-тройка и идеально начищенные черные ботинки. Он и правда выглядел не как все — за два дня я не встретил таких не то что в пределах «Промзоны», а вообще в Соликамске. Видимо, он поэтому и подошел ко мне — я в черном плаще и с зонтом-тростью тоже выглядел «не как все».
— Да отлично мы с вами выглядим, пойдемте.
— Я слышал, ты тут фестиваль ругал, — обратился он ко мне.
Теперь я уловил, что от него отчетливо пахнет спиртом. Ну а что, час дня, пора бы уже.
— Так ты это... Смотря ведь с какой стороны посмотреть. С одной стороны посмотришь — и хорошо, с другой стороны посмотришь — и плохо. Это же как смерть.
— Ээээ, чего? — я подумал, что ослышался.
— Пошли давай, там танцуют, — он улыбнулся мне так грустно и выразительно, что, начни я это описывать, все подумали бы, что это художественный роман, а не репортаж совсем.
— Тут ведь надо понять, откуда ноги растут, — продолжал он, пока мы шли по грязному деревянному настилу, хлюпающему при каждом шаге, — вот откуда растут ноги у паука?
— Как сказать... У паука они отовсюду растут, кажется.
— Вооот! А почему?
— Не знаю я, почему, — признался я.
— Вооот! — повторил он.
Мы зашли в ангар. Человек в костюме остановился у сцены, на которой несколько девушек исполняли медленный пластический танец.
— Смотри! — зашептал он мне, — наблюдай, наблюдай, наблюдай за ними!
Если бы не риск снова скатиться в художественный роман, я написал бы «в его глазах светилось счастье» или что-то типа этого.
— Я же дзюдо раньше занимался. Сейчас пластика не та уже. Плечо выломано, руки выломаны. Старый я стал. Я бы сейчас танцевал с удовольствием, но вот видишь как...
Он загрустил, думая о потерянной пластике. Я тоже загрустил, потому что у меня этой пластики и не было никогда. Так мы сидели еще минут десять, а он все выделывал руками замысловатые пасы.
— Вот смотри — вроде они все хаотично делают, а ведь можно каждое движение предсказать. Это та же музыка, то же искусство, только на ином уровне. Вот сейчас она закрутится немного и упадет плавно.
Он повращал в воздухе кистью. Девушка на сцене немного закрутилась и плавно упала.
— Я еще оделся-то как. Я ж местный, соликамский. Думал дочь сюда с собой взять, а она, видишь, с зятем приехала, да и к черту ей все это сдалось. Поеду, что ли, переоденусь. Вечером вернусь. Ты это, подумай, почему лапы-то у паука. И наблюдай, наблюдай!

Он стрельнул у меня сигарету, встал и ушел в направлении остановки.

Я подумал, что передо мной только что был один из тех людей, кого организаторы «Промзоны» подняли из упомянутых в начале руин. Там, где раскрошились шарниры, примотали составные части скотчем. Присобачили микросхемы на клей ПВА. Но тем не менее, вот же он, стоит, самый настоящий. Не исключено, что изменившийся. Не исключено, что не один такой.
Смотрит, слушает, воспринимает чего-то.

Спасибо, это того стоило, наверное.

• 1 комментировать
• разместить в блоге