Юлия Фридман /01 сентября 2010

— Тамарочка! — позвала сестру Белочка. — Когда ты в последний раз читала роман?

— Ну... — Тамарочка задумалась, помешивая ложечкой в чашке. — Это... Пелевин, Сорокин?

— Да нет, — сказала Белочка. — Нормальный роман.

— «Отцы и дети»? «Война и мир»? «Преступление и наказание»? — удивилась Тамарочка.

— Да, но современный. Ну, роман. «Развернутое повествование о жизни и эволюции личности главного героя, как правило, в кризисный или нестандартный для него период», — отбарабанила Белочка.

— Я все время читаю романы, — сказала Тамарочка. — Snow Crash, например, очень хороший роман.

— О! — сказала Белочка. — А про что там? Кто там главный герой?

— Ну... программист, — ответила Тамарочка. — Это роман про жизнь программиста.

— И про любовь, конечно? — спросила Белочка.

— Да, — подумав, сказала Тамарочка.

— И у него в жизни кризисный период? — со зреющим недоверием в голосе уточнила Белочка.

— Ну да, — пожала плечами Тамарочка. — В реале он растратил все деньги, и с работы его выгнали. Он на доставке пиццы работал. А потом всех его друзей сразил один могучий компьютерный вирус. Он действовал только на программистов, в свое время имевших опыт работы с бинарными кодами. Стоило им открыть текст, который для непосвященного выглядел как отражение паразитного статического сигнала в телевизоре, типа тупой символьный шум — как они оказывались под властью зомбирующего вируса!

— Так, — мрачно сказала Белочка. — А любовь там при чем?

— Ну как же, — отвечала Тамарочка. — У него была подруга, она его бросила.

— Тоже программистка? — поинтересовалась Белочка.

— Нет, она была, скорее, лингвист, — подумав, сказала Тамарочка.

— О господи! — Белочка схватилась за голову.

— А что ты имеешь против лингвистов? — удивилась Тамарочка. — Вроде, они тебе нравились раньше. Ты говорила, у тебя был знакомый...

— Хорошо-хорошо, — прервала ее Белочка, — но при чем тут лингвистика?

— Дело в том, — охотно объяснила Тамарочка, — что это не простой вирус. Он воздействует сразу на BIOS и в человеке, и в компьютере...

— На что, на что? — переспросила Белочка, морщась, как от зубной боли.

— На базовую систему ввода-вывода, — лучезарно улыбаясь, объяснила Тамарочка. — Она часто прямо в матери... в материнской плате сидит у компьютера. Она...

— А у человека она где сидит? — спросила Белочка тем же тоном.

— У человека она сидит в мозговом стволе, — сказала Тамарочка. — В стволе головного мозга. Ну, по крайней мере, так по сюжету.

— А, — без всякого выражения в голосе сказала Белочка. — Ты хотела мне рассказать про любовную линию в этом романе... как там он называется?

— Snow Crash, — повторила Тамарочка. — Это очень хороший роман.

— Я слушаю.

— Этот вирус — не простой! Он, считай, божественного происхождения. Его источник — в древнем шумерском языке, он перехватывает управление раньше, чем начинаются любые интерпретационные, оценочные процессы в мозгу человека! Придумала его Ашера.

— Астарта? — снова переспросила Белочка.

— Ну, это вроде одно из ее имен, да, — согласилась Тамарочка. — Астарта, Иштар, Астарот... В общем, она его придумала и распространила, чтобы в один момент — бац! — поработить человечество!

— Вот как, — холодно сказала Белочка.

— Но бог Энки сочинил контрвирус, — продолжала Тамарочка, — который разрушает контроль над мозгом. Он блокирует действие богининого бинарного кода  и заодно как бы инсталлирует софт верхнего уровня...

— Послушай, — сквозь зубы начала Белочка...

— Язык он производит, короче! — быстро сказала Тамарочка. — Результат его воздействия — глоссолалия, способность говорить на языках! Это и случилось на самом деле в мифе про Вавилонскую башню — люди перестали, конечно, понимать друг друга, потому что заговорили на разных языках, но контроль был разрушен. То есть, строго говоря, когда они были под контролем — не особо-то друг друга понимали. Потому что понимать было нечего.

— Ну и где здесь любовная линия? — презрительно спросила Белочка. — Или сейчас придет Гильгамеш, и все начнется?..

— Нет, — сказала Тамарочка, — я просто к тому, что лингвистов и программистов это касается одинаково. С тех пор, как этот вирус воспроизведен в лаборатории, и возникает заново угроза порабощения человечества...

— Так они мир спасают, что ли, твои лингвистка с программистом? — вдруг поняла Белочка.

— Ну да, — смущенно призналась Тамарочка.

— Какой же это роман?! — возмутилась Белочка. — Это апокалиптическое фэнтези. Ну, научная фантастика, это без разницы. Этот жанр уже все книжные затопил, впору строить ковчег!

— Но, Белочка... — растерялась Тамарочка...

— Я тебя спрашивала, когда ты в последний раз читала роман! — перебила ее Белочка ледяным тоном, не терпящим возражений.

— Я все время читаю романы, — упрямо повторила Тамарочка. — Хорошие, всякие. Snow Crash вот. Или, например, Perdido Street Station.

— Да? — спросила Белочка. — А это про что?

— Про сны! — заявила Тамарочка. — И про любовь! Самую отчаянную, безумную, настоящую!

— Между программистом и лингвистом? — спросила Белочка.

— Нет! — сказала Тамарочка. — Между ученым, человеком и... ох...

— Ну-ну?

— Ну, она... у нее крылья... и надкрылья...

— Жужелица? — подсказала Белочка.

— Она художник! И скульптор! Она делает статуи!

— Из чего же? — вежливо поинтересовалась Белочка.

— Из такой... ну типа смолы... она это жует и выплевывает... — огорошенно сказала Тамарочка.

— Похоже на современное искусство, — задумчиво отрезюмировала Белочка. — Опять же, надкрылья...

— Ты не понимаешь, — сказала Тамарочка. — Дай я тебе расскажу, ну пожалуйста!

— Не вопрос, — улыбнулась Белочка. — Очень интересно. «Насекомым — сладострастье, ангел — Богу предстоит!»

— Вот это ты очень хорошо сказала, — подхватила Тамарочка. — Она как раз и ангел, и насекомое! Их род — Хепри, их самцы вроде трутней, живы только наполовину. Женские особи должны о них заботиться, в их колониях жесткие порядки, как в улье или в муравейнике. Но Лин сбежала оттуда, она изгой, и живет в большом мегаполисе, где к ней отношение двойственное: расовый шовинизм и уважение как к гениальной художнице.

— А он? — спросила Белочка.

— Он просто ученый, — пожала плечами Тамарочка. — Тоже изгой в своем роде. К нему пришел самец гаруды, это летающая раса, но они, скорее, похожи на птиц. Только ему отрезали крылья. Он просит ученого вернуть ему способность летать. Ну, тот начинает тогда изучать все летающее.

— И подружку свою?

— Нет, нет, у нее такие рудиментарные крылья.

— Ага, — догадалась Белочка, — как у таракана?

— Ну перестань, — попросила ее Тамарочка. — Кстати, тараканы бывают летающие.

— А почему ты сказала, что трутни живут только наполовину? — перебила ее Белочка. — У них как раз настоящая жизнь, не то, что у пчел. Делать ничего не надо, летай да люби себе пчелиную царицу...

— У трутня, — объяснила Тамарочка, — половина генетического набора. Как у яйцеклетки или сперматозоида. В чем и заключается причина отчаянной самоотверженности рабочих пчел.

— Какой такой самоотверженности? — удивилась Белочка.

— Ну, рабочие пчелы ведь не имеют собственных детей, а всегда готовы умереть за свой улей. Живот положить за своих вроде как сестер, личинок, зреющих в яйцах пчелиной матки. Альтруизм, редко наблюдаемый и в матерях человеческих. А на самом деле тут работает эгоистичный ген. Родство пчел с их сестрами — ближе, чем родство матери и ребенка.

— Как это? — снова не поняла Белочка.

— А вот так. Это отличная гипотеза была у энтомологов с эволюционным, дарвинистическим мышлением, и разысканиями генетиков она подтвердилась. Смотри. Пчелиная матка, когда она определится со своими гормонами — в юности, значит — один раз в жизни вылетает на прогулку, трутней посмотреть и себя показать. С тех самых пор вся ее жизнь — труд размножения, судьба ее вечно жрать и плодиться, опекаемой стерильными дочерьми или сестрами. Она такая большая становится, что никакие крылья уж ее не поднимут. Но в тот короткий крылатый период она находит себе партнера и запасается его спермой на все оставшееся ей домоседство. Партнер после этого уже не нужен, век трутней недолог. Фокус же в том, что партнер, как я уже говорила, содержит половину генетического набора: больше ему не нужно, особого искусства выживания от него не требуется. А это значит...

— Ну что это значит? — сердито спросила Белочка.

— Это значит, — Тамарочка вышла из задумчивости, — что сперматозоиды, которые пчелиная царица унесла в своих драгоценных шкатулочках, — они все одинаковые!

— Ну и? — все еще отказывалась понимать Белочка.

— Ну смотри, — сказала Тамарочка. — Человеческим сестрам отец и мать дают по половине своих генов. Так?

— Так, — согласилась Белочка.

— Может так получиться, что у двух сестер вообще все гены — различны? — спросила Тамарочка.

— Может, — сказала Белочка. — Ну то есть, если в каждой паре у человека гены разные...

— Ну да, если условиться так, хотя это более чем условно, — улыбнулась Тамарочка.

— Ну вот, если пометить все гены, которые старшая сестра получила от отца и от матери, — продолжала Белочка, — то младшая могла получить все непомеченные.

— Ну да, — сказала Тамарочка. — Но это в принципе. Это очень маловероятное событие.

— А могут у них вообще все гены совпасть, как у однояйцевых близнецов, — сказала Белочка.

— Да, — снова согласилась Тамарочка, — но и это столь же невероятно. Конечно, если они не близнецы.

— Мы забыли про Y-хромосому! — оживилась вдруг Белочка. — И парную к ней X-хромосому! Нет, какие-то гены у них обязательно общие! И еще митохондриальная ДНК! Помнишь, ты рассказывала про Еву?

— Ну да, — сказала Тамарочка. — Наверное. Но не в этом суть.

— А в чем? — спросила Белочка.

— Да в том, что у пчелиных сестер половина генов вообще всегда одинаковая. Та, что получена от отца! У него просто не из чего набирать разные — что у него есть, то он и отдает целиком. А от матери они могут, конечно, получить совершенно не совпадающие наборы. Но это практически невероятно. А по теории вероятности, в среднем, от матери у них где-то половина генов — всегда общая.

— А! — поняла наконец Белочка. — То есть у рабочей пчелы и у личинки, за которой она ухаживает, в среднем три четверти генов — общие!

— Да, — подтвердила Тамарочка. — А у пчелиной матки со своими детьми — только половина. То есть это тот случай, когда не рожать — биологически выгоднее, чем рожать. И летать можно, опять же...

Белочка, подумав, сказала:
— Пожалуй.

И спросила после паузы:
— Так что там с любовной историей в нашем романе?

— Ну представь, — безнадежно вздохнула Тамарочка, — поэзия мегаполиса. С огромными зданиями, небоскребами, паутиной вгрызающихся друг в друга, пролетающих друг над другом скоростных шоссе. С зарастающей ржавым мхом железной дорогой. С социальной сегрегацией, отчаянной бедностью трущобных районов, с дикой коррупцией, с жестокой мафией — паразитной структурой, цветником архаического сознания. А надо всем этим в порченом городском воздухе летают гигантские моли, бабочки с черными переливчатыми крыльями, пестрыми крыльями нечеловеческой красоты. Они питаются снами. Но съесть сны — значит, высосать мозг, отобрать память — и жертва бабочек становится овощем. Она может жить, если ее кормить, но сознание, разум к жертве никогда не вернется.

— Ух ты, — сказала Белочка. — А откуда взялись эти бабочки?

— А так получилось, — объяснила Тамарочка. — Ученому достали личинку очередного летающего существа, по каким-то нелегальным каналам. Толком не разобравшись, что это. На самом деле главный мафиози держал их у себя прикованными: их молоко, которым взрослые бабочки вроде как вскармливали детенышей, было сырьем для наркотика с забавным названием типа сноговно, dreamshit. С его помощью можно было — ну, что ли — переживать чужие сны; на поверку страшная вещь, но привыкание вызывает. Ну вот одну из личинок, предназначенных для этой наркофермы, и переслали ученому. Она все ссыхалась и страдала, ничего не ела, и случайно оказалось, что тот наркотик она все-таки есть может. Это для нее вроде суррогата. Она некрепкая выросла, но человека жрала на раз. Собратьев своих она тоже освободила из плена, и тут-то началось веселье для города. Бабочки постепенно заселяли его овощами, получаемыми из людей.

— Дай я угадаю, — сказала Белочка. — Ученый и его насекомая художница спасли мир от этих ужасных созданий?

— Нет, — печально вздохнула Тамарочка, — только один город. Хотя если б не спасли, то и миру досталось бы. Но Лин, художница, потеряла половину памяти, свою извращенную привлекательность и свое искусство. Она стала слабоумной.

— Спасибо, ножки ей не оторвали, — заметила Белочка. — И крылышки.

— Крылышки оторвали, — глядя в сторону, сказала Тамарочка. — Мафиози так мстил ученому за свою бабочку.

— Ну и что, — заинтересовалась Белочка, — он ее бросил? Ученый — художницу?

Тамарочка ответила:
— Нет.

Помолчав, Белочка сказала:
— Знаешь, у меня есть один знакомый — поэт. Он сильно переживает, что люди перестали читать романы. Говорит, что от этого в мире стало меньше эмпатии. Люди не сочувствуют друг другу. Раньше этому учили романы. А теперь не учат. И правда. Твои романы, которые ты читаешь, — они если и учат кому сочувствовать, то только разумным жужелицам, склонным к половым извращениям. Или ученым наркоманам. Или вообще человекоядным бабочкам.

Тамарочка пожала плечами:
— Уж лучше им, чем поэтам.

• 0 комментировать
• разместить в блоге