Андрей Громов /27 сентября 2010

— Глеб Олегович, позволю себе сразу задать максимально общий вопрос. Что такое Россия нулевых? Не конкретные детали, а, что называется, с высоты птичьего полета, с высоты истории?
— Нулевые — зенит утопии новой России. Государства, в котором мы живем и о котором говорим, никогда раньше не было. Даже идеи такой не было. Идея о России в пределах РСФСР явилась сперва как нелепица, злая шутка Распутина в 1989 году «о выходе России из состава СССР». Но пошла лавина, и шутка перестала быть шуткой, немыслимое стало бытом. Чтобы выжить, пришлось бежать впереди лавины. Импровизируя, чтобы выжить. Россия строилась и продолжает строиться на основе импровизации, где в дело идет абсолютно все, что есть под рукой. Советская жизнь такому выучила — «лепить из того, что было». Нет никакой разницы между нищим московским инженером в майке и трусах, который в жару 1972 года спасался так — оббивал марлей деревянную рамку, ставил в тазик с водой, а с другой стороны включал вентилятор, — и тем же человеком в 1989-м, который, став мило¬стью перестройки выборным директором завода, вывозит автобусами рабочих митинговать на Манеж против Горбачева, а тем временем переписывает завод на себя лично через незаметный троицкий кооперативчик. Мы иногда с ним встречаемся на международных авиарейсах, и он улыбается мне улыбкой авгура. Он все тот же импровизатор. И далее, от 90-х — к нулевым, весь инжиниринг России основан на импровизации. Импровизация стала идеологией — что из того, что мы ничего не знаем? Сделаем, и узнаем! Try it — пускай это ненаучно, незаконно, пусть неверно вообще! Нулевые в основе своей — продолжение 90-х, продолжение процесса строительства новой России на основе импровизации.

— Продолжение и завершение этого процесса?..
— А нет никакого завершения. Нулевые — это, скорее, триумф 90-х, но никак не финал. Принципы и механизмы — те же. Позавчера марля, вчера миллионные кредиты Мирового банка на «реформы»... Затем полная безнадега и страх конца 90-х — как вдруг победа Путина с избавлением от страха. Миллионы девяностых превратились в газомиллиарды [нулевых]. Но вместо проработанных планов — по-прежнему импровизации из подручной дряни: марля или миллиарды, разницы нет. Формула нулевых та же, что и в 90-х — проще сделать, чем доказывать; проще победить, чем договориться. Лучшее из доказательств — успех, свершившийся факт.

— Значит, различия между 90-ми и нулевыми не так значимы, как принято считать?
— Глобально их вообще нет. Зато есть ряд рубежей. Во-первых, важен был сам переход. При переходе власти в конце 1999-го так развивались события, что когда обозначился выбор, на него были сделаны максимальные ставки — все или ничего. В итоге победители восприняли свою победу как абсолютную. Впрочем, проигравшие — и это тоже важный момент — свое поражение как абсолютное не воспринимали. Они-то чрезвычайных ставок не делали. Некоторый страх поначалу был, а ощущения катастрофы не было. Первые три года — это время ин¬клюзивной политики — все, кто не против нас, те с нами. Идите к нам, места и дел всем хватит. Еще не был выбран президент, а в Думе по факту сформировалась коалиция из недавних непримиримых соперников на выборах — «Единства», «Отечества» и КПРФ. С одной стороны, инклюзивный порыв — всех поймем, всех включим! А с другой — сектантский дух собственно команды Путина. Здесь вот, между 1999-м и 2000-м, есть важный порог, где импровизированный штаб выборов переходит в импровизацию команды власти. Имя команды — Путин. Механизмы импровизации закрепляются новым режимом, но остаются прежними. И кстати, был ли режим? Режим или театраль¬ная имитация «диктатуры свершившихся фактов» — просто чтобы отвязались и не мешали работать?

Команда узка, слишком отличает себя от остальных — вот «наши», а вот «не наши». Окончательно оформляется жестко выделенный центр в Кремле — нигде кроме! Здесь, и только здесь еще возможна свобода конструирования. Принцип конструирования, в то же время, окончательно перестает быть публичным, каким был до 1999-го. При этом само конструирование еще достаточно открыто и использует все инструменты публичной политики. Импровизация на подручной основе — что легло под руку, то и идет в дело.

— То есть видимая ставка путинской команды на воспроизведение советских образцов — это не сознательный выбор, а просто всего советского было много непосредственно под руками?
— Ну да. Группа юных техников попала на склад стратегических запасов и 20 лет с ними играла. Играла с промышленностью, с деньгами, с политикой и идеологией. Дет¬ки росли, средства убывали, а принцип конструирования — тот же. Читай «Повелителя мух». Но что действительно важно: советские образцы позволили решить вопрос языка. Ведь в 90-е ни у власти, ни у общества нет общего языка. От одних требуют признать себя красно-коричневыми, других клеймят либерастами, война рас — общий разговор исключен. Тут вдруг приходит Путин со своим ленинбуржским эсперанто — и разговор пошел. На основе советского здравого смысла возникает импровизированный дискурс — Союз в могиле и не вернется, так устроим себе несоветскую, но нормальную жизнь. Возникает дискурсивная нация. С советским пониманием нормы как зажиточного невмешательства.

— А насколько было значимо усиление силовых структур и изменение их роли в государстве с приходом Путина?
— Любой президент в 2000-м столкнулся бы с фактом, что власть главы государства выронила исполнительную власть. Выронила армию, выронила правоохрану — страшный риск. Что там у силовиков творилось 10 лет, пока заводы отгружали бартерную картошку в казармы по звонку губернатора, вообще мало кто знал. Возвращая силовые структуры, Путин вобрал их внутрь власти такими, какие были. В том деградированном виде, куда они скатились за 90-е, когда либерализацию исполнительной власти сдали, разменяв на «либерализацию экономики».

Вообще, садизм в исполнительной власти после советского времени вырос на порядки. Интересно, что никто у нас не исследует, почему и как из демократической повестки тихо выпал либеральный раздел — гуманизация исполнительной власти, десадификация ее, приоритет защиты личности. После 1993-го весь либеральный пакет, за жалким исключением «экономических реформ», — идет лесом. Исполнительная власть деградирует. Зато президентство, став коленным валом «реформ», закрепляется как особая ветвь власти. Элементы, из которых строилось государство нулевых, взяты из 90-х. Инструменты, принципы действия те же. Верховная власть президента как «власть властей» — это вообще ельцинское наследство. Россия Ельцина существовала только в границах власти главы государства. Конституция это двусмысленно закрепила, а Путин подхватил и развил.

Но других ментов и прокуроров не было, а в импровизациях, когда собираешь силовой контур из чего ни попадя, некогда быть разборчивым.

— Ну да, это не очень надежная конструкция, когда детали от разных типов конструктора прилажены друг к другу. По-моему, это очевидно...
— Зато есть «люди дела», со связями и знанием, что к чему, они и прилаживают. Импровизированные системы в каждый отдельно взятый момент безальтернативны — решения оцениваются «на зубок» и вытягиваются «на зубах». Сегодня у нас единственно возможное решение, а назавтра другое, но также единственно возможное. В итоге система беспамятна: сделанное вчера решало вчерашние задачи, а решать сегодняшние не помогает, часто мешает. Система памяти не имеет, потому что вынесенная память у нее в одном месте — в Кремле. Кремль переигрывает всех по быстроте импровизаций (активность, быстрота маневра, всегдашняя фора, пока все ошеломленно соображают, что стряслось). Он первым ставит проблемы заодно с предлагаемыми решениями. И мало-помалу привыкает к первенству, недоброжелательно глядя на альтернативных импровизаторов. Тем более в бездействующем обществе представление о рисках выветривается. Зато в Кремле помнят все. Здесь единственное место, где риски и кризисы прошлого сохраняют актуальность. Здесь помнят все, от Горбачева и Беловежья до Югославии и «оранжевой революции». Генералы готовятся к прошлой войне? Да у нас тут генштаб подготовки ко всем войнам прошлого сразу!

— Поддержание стабильности системы напрямую зависит от концентрации власти и полномочий в этом центре?
— Да. И система на это активно работала. Собственно, могла бы работать и дальше. Идеальным вариантом самосохранения системы был третий срок Путина. И еще большая концентрация власти. Однако Путин не пошел по этому пути и этим в каком-то смысле сам остановил машину импровизаций. Не знаю, насколько он догадывался о последствиях. Разумеется, он не думал демонтировать систему — достаточная концентрация власти сохранялась. Скорее, думал взять паузу и спокойно разобраться, что же такое у него вышло. Поставим корабль в сухой док, спокойно все системы проверим, поменяем зап­части, может, даже закажем новый двигатель — модернизированный. И двинемся в путь дальше, уже как нормальное государство. Другое дело, что спокойно не вышло, сухого дока не нашлось — кризис! А мирового кризиса-то наш ген­штаб не помнит, мы к нему не готовились.

— А если бы не кризис?
— Я думаю, путинская мечта о передышке на модернизацию была утопична. Для успеха советских погребов недостаточно — там почти ничего не осталось. Но ведь есть не только советские погреба. Мы застаем систему в интересный момент, когда устами Медведева она объявила себя отсталой. Это парадоксальное признание — мы успешно реализовали утопию, и вдруг — мы отстали! Система пытается взбодрить себя пугающим термином «отсталость». Подстегнуть себя к новому туру импровизаций. Она обращается к привычному перфомансу.

— Каковы механизмы работы этого перфоманса?
— Транс чрезвычайности. В центре нулевых — ослепительная власть Путина, которая сперва загадочным образом усиливается, становится безальтернативной... Загадочный ужас элит. Откуда взялся этот ужас, не вполне ясно, — еще никого не кошмарили, а страх ведь был очень ощутим, и в бюрократическом классе, и в бизнесе.

— Но все-таки Ходорковского посадили.
— Страх возник задолго до дела ЮКОСа. Опасный Путин — этим повеяло сразу, Волошин уже в 2000-м со смешком предлагал олигархам памперсы. В 2003 году Путин просто материализует и использует этот страх. И не забудем, что с 2001-го, на волне американ¬ской войны с террором, возникает мировой Путин. В каком-то смысле Путин — «инфант Буша», военного императора мира. Без 11 сентября феномен Путина не приобрел бы мировой масштаб, и того Путина, каким мы его знаем, не было... Для импровизатора важен первый момент удачи — когда он цепляет и захватывает дух аудитории. Дальше он должен ее удержать, не дать ее у себя увести. Своим заявлением 11 сентября Путин поймал мировую волну и старался ее не терять. Не терять — означало играть в большую мировую политику на своих условиях. Наверняка была идея о возможности какого-то дуумвирата двух президентов-импровизаторов, пока американцы нас не обломали. Но к тому времени Путин уже сам вышел на большую сцену, с интуицией глобального куша. Убежден, что если б не вторжение американцев в Ирак, ЮКОС был бы жив.

— Как повлияла эта история на внутреннюю импровизацию Путина? Имело ли значение для внутренний политики его глобальное движение?
— Думаю, у нас была бы менее яркая и более прозаическая политика. Возможно, менее импровизированная. Но ведь с 2001-го мир просто взбесился, одновременно с ценами на нефть и газ. Кто только не пытался на этом сыграть, и руководство ЮКОСа одним из первых. Вся эта проамериканская, пестрая среда, для которых нулевые казались конечным подтверждением их правоты в девяностые... На деле политически страшно слабые, они путались под ногами в глобальной игре, особенно когда стало ясно, что американцы не станут играть с нами вместе. А это спровоцировало вал импровизаций внутри страны... Была попытка зафиксировать суверенную прибыль, что ли. Здесь появляется мысль о суверенитете как реальной ценности и как мифологическом Левиафане.

При этом Путин не стал прятаться ни в какую «крепость Россию». Наоборот, у него возникает собственная версия глобализма — финансы, энергетика, суверенитет! Идея силы окончательно отделяется от маломощных и вороватых «силовиков», которых он хорошо разглядел. Его формула становится другой — сильные финансы плюс энергетика и порядок. В сущности, и это была импровизация, «газокуд­ринская» вертикаль власти 2004–2007 годов. Но уже в 2007 году она Путина несколько разочаровала. Он утомлен.

— Вот в ваших словах прозвучало определение «газовая вертикаль». На самом деле, если ты сидишь на газовом потоке, если именно эти экономические ресурсы создают и обеспечивают твою власть, именно они обеспечивают силу России, то, наверное, на все остальное будут обращать внимание постольку поскольку. Какие институты нужны для газовой вертикали? Какая милиция? Какая налоговая служба? Похоже, что никаких нормальных инсти­тутов не нужно, а нужно именно то, что есть. При этом менять что-то — газовая вертикаль может повалиться, а вместе с ней и власть определенной группы, или, если не столь меркантильно, — сила России.
— Ну, провала бояться — в Крем­ле не бывать. Ядро команды собралось из тех, кто — раз не побоялся, два не побоялся... Импровизировали всегда из внезапно найденного ресурса и выигрывали. Да, это черта временной власти. Газ обеспечивал лишь временную гегемонию, однако дело в том и состоит, чтобы выиграть время!

— Можно ли так сформулировать: кроме сырьевых ресурсов, над которыми установлен жесткий контроль, система держится на личном контроле Путиным важнейшего ресурса — социума. И, более того, — контроль над сырьевыми ресурсами возможен только при контроле над социумом?
— Конечно... Собственно, страх перед Путиным — это страх собственного социума. Стремительность, с которой он получил контроль, обусловлена этим главным страхом. У нас ведь не просто новое государство — у нас государство, в центре которого находится большинство, которое признает гегемонию правящей группы, ассоциируемую с Путиным, а сейчас и с Медведевым. Большинство определяет рамки консенсуса. Согласие на консенсус не абсолютно, у него есть какие-то пределы. На уточнение этих пределов тратят силы и ресурсы, их стараются не нарушать.

— А не связан ли этот феномен десятилетнего путинского большинства с абсолютным безразличием большинства населения? Лояльным безразличием — делайте, что хотите, мы к вам лояльны, потому что вы власть, а что именно вы делаете и что будет со страной — нам все равно. Хуже, чем в начале 90-х, не будет, а все остальное нас не волнует.
— Есть и такое. Но есть и эффект аберрации. Вы видите безразличие в том, что им не является, поскольку у вас ритуальное представление об активности и лояльности. Я вижу в этом нехватку интереса к жизни людей, для которых уже невмешательство власти в их жизнь является ценностью, чудом, исторической новизной. А от них ждут соответствия ритуалам — ритуалам протеста либо ритуалам лояльности. Размножаются поставщики этих ритуальных услуг. Кстати, «охранители» мало связаны с большинством и представляют его не больше, чем несистемная оппозиция. На деле путинское большинство очень плюралистично, оживлено и не представляет собой монолит с общими ценностями. К тому же оно обновляется со временем. Выделяются группы ограниченно лояльных, условно лояльных... И все это вполне измеримо.

— А есть что-то интересное в истории развития и изменения этого путинского большинства, кроме самого уникального факта, что оно держится десять лет?
— Два момента. Первый — превращение ситуативного электорального большин­ства 2000 года всего за год-два в небывалый социально-политический институт — переход так толком и не объясненный. Вторая странность началась примерно с 2008-го, когда путинское большинство отозвало свой безусловный мандат, хотя и условий никаких не выставило. Большинство возникло в экзальтации 1999-го и поначалу казалось временным. Путин долго об этом помнил. Но потом оказалось, что дело не в предвыборной раскрутке. Ажиотаж спал, а большинство осталось. Оно получило от Путина двойной положительный ответ — на страх перемен, связанных с уходом Ельцина, и на чувство освобождения от его ухода. Со временем это перешло в признание Путина, а затем в признание президентской власти как исчерпывающей Россию.

— Многие говорят, что очень значимо было то, что Путин воспринимался как спаситель России от распада, от злых губернаторов, разрывавших ее на части.
— Мне кажется, роль сценария распада России преувеличена. Хотя угроза была, и такой сценарий среди прочего был реален, особенно в случае победы антиельцинского блока Примаков—Лужков, с неизбежной войной между ними. Распад был возможен, пока Россия сохраняла неполную, условную легитимность. Россия 90-х — это ведь полузаконное государственное формирование, чья легитимность признавалась в границах его слабости. Сил государства должно хватать на сдерживание двух потенциалов — ядерного, во-первых, и русского народа, во-вторых. Последнего на Западе считают за страшного зверя, опасного от природы, вроде оружейного плутония...

Но самим населением угроза распада не воспринималась как значительная. Распад был травмой 1991 года, и даже война в Чечне понималась в народе как реванш за 1991-й. Путин утверждался в сознании как президент, борющийся и повергающий своих врагов. Губернаторов среди прочих.
Куда важнее с точки зрения огромного большинства людей, что Путин был человеком, который восстановил справедливость. Элиты эту сторону дела никогда не воспринимали всерьез. Но в стране была масса людей, у которых задолженности по пенсиям и зарплатам составляли не месяцы, а годы. При Путине, причем с первых же месяцев, когда еще нефтеденег не было, людям стали возвращать долги. Справедливость восстанавливается, и тут же появляются деньги — чем не формула сбывшейся мечты!

Но тут заработал другой механизм: путинский приход воспринят был как восстановление правильного порядка жизни. До этого одни привычно ходили на завод, где не платили денег, другие бросали все в поисках нового дела, проявляли экономическую и социальную активность. И вдруг выбор неактивных был вознагражден! Их блудные деньги вернулись домой, их социальная и экономическая пассивность подтвердилась как норма порядка.

— Причем, как я понимаю, именно эта группа населения и стала основой путинского большинства.
— Да. И на тех же мечтаниях в 1990—91 годах формировалось ныне забытое, недолгое «ельцинское большинство». Помимо прочего, чудо Путина развернуло людей к их консюмеристской мечте, сгубившей политбюро: мечте о колбасном царстве Ивана-дурака на печи. Путин возвращал людям то, ради чего они голосовали когда-то за Ельцина, и они думали — так вот где они были, наши легкие деньги! Вот где золото партии — нефть, газ и порядок!

— То есть тоже получается, что нулевые — это продолжающиеся девяностые. В данном случае отложенные девяностые...
— И отсюда же соблазн демонизации 90-х, и спрос на нее со стороны путинского большинства. Девяностые казались просто сбоем в распорядке, согласно которому никто не обязан придумывать, где бы взять деньги на жизнь. Наоборот, это деньги должны быть доставлены на дом — в обмен на твое участие в распорядке. При твоем правильном и уместном социальном поведении. Это наименее модернизируемая сторона нашего социума, но она и составляет кредо путинского большинства. И основной заказ для власти — снизу.

— Но все-таки идеальная картина не совсем чтобы получилась... Деньги, может, и приносят на дом, но не так чтобы достаточно. Та же квартплата съедает большую их часть. При этом нормальной работы как не было, так и нет до сих пор. В итоге люди, в том числе то самое ядро путинского большинства, недовольны, ворчат... Все больше и больше ворчат.
— Да, денег маловато, если не сравнивать вечно свою жизнь с дефолтом. Запасы кончаются. Это проблема, которая, собственно, сейчас становится актуальной. В описываемой картине мира, кроме крана, откуда капают социальные деньги, есть еще приватизированная кладовка, где хранят запас гречки. В кризис запасы гречки и долларов активно расходовались на государственном и на бытовом уровне. Сильно ощутим упадок, обеднение, социальная депрессия. Что, конечно, не значит, что люди переходят в протестное состояние, но они и к такому готовы.

Конечно, нулевые были утопией. Утопией наконец-то сбывшейся России. Господ­ствовал принцип: нам нужна неуничтожимая Россия, а какая она будет — плевать! Лишь бы ее больше нельзя было сковырнуть. Россия, неуничтожимая, как США — думаю, и у Путина более глубокой идеи не было. Но бытом утопии стал поток импровизаций, бег наперегонки с демоном русского саморазрушения. С этим Левиафаном, который то собирается из людей и топчет их, то опять распадается, на них же, запуганных и бессильных. Вот вам вечная Россия, с которой всякий раз заключают пари, и всякий раз его не выигрывают. Сегодня она скреплена этой практикой импровизации государства — и центром, который импровизацию объя¬вил, запустил и ведет. Есть группа, которая создала невозможную страну и ведет ее в будущее, сквозь кризисы и революции. Единственная норма этой группы, единственный ее закон — выдержать при очередном столкновении, отразить атаку на Кремль, сохранив единство проектного центра.

Режим нулевых мыслил себя как временный режим. Россия вечная, а режим — технический, временный. Дать передышку нескольким поколениям, которые потом уже будут что-то строить надолго. Да только ирония русской истории была тут как тут! Все более странные образы «первого непоротого поколения» — вот ютюбовский ролик «приморских партизан», едущих по шоссе, задирая встречных инородцев, навстречу собственной гибели. Вот еще один полуфинал нулевых. Его антиобраз — пентхаусы московских домоскребов. Неуютные чудища, откуда потомки господ положения могли свысока любоваться на людишек внизу. Сегодня их видно издалека, по безнадежным объявлениям-транспарантам, раскинутым меж колонн. Метровыми буквами — срочно продается пентхаус!

Журнал «Соль» №01.

• 0 комментировать
• разместить в блоге