Наталья Овчинникова /28 апреля 2010

— Правда, что деревянный «Большой адронный коллайдер» вы построили без единого гвоздя, как настоящий зодчий?
— По сути, да. Гвоздей у нас в коллайдере нет. Но, конечно, есть металлические крепежи, при помощи которых мы собираем и разбираем конструкцию. Для меня важна идея конструктора, который можно перебирать, делать из него какие-то новые вещи. Вот и части коллайдера мы будем использовать в нашем новом проекте «Вселенский разум».

— «Вселенский разум» — из дерева?
— Мы не мудрствуем лукаво — работаем с материалом, который у нас есть. А это — наше любимое дерево во всех возможных видах. «Вселенский разум» будет крупнее «Большого адронного коллайдера», который придумывался как объект для зала. «Разум» мы соорудим на природе: это будут разные агрегаты и аппараты, объединенные в сеть. По идее, «Вселенский разум» будет напоминать храм с колоннами-ракетами — этакий храм науки высотой в семь-восемь метров, распластанный на участке размером с гектар. Но это в проекте — в жизни нас будет корректировать природа.

— Потому что в природу нужно суметь встроиться?
— А как же! Это в зале может существовать все, что угодно, а природа — она разоблачает и отсеивает неугодное ей. Вещи неорганичные она вытесняет, как какую-нибудь бутылку из пластмассы.

— «Вселенский разум» будет уже вашим четвертым деревянным аналогом достижений научно-технической мысли. В 2004 году был «Байконур», в 2009-ом — «Большой адронный коллайдер» и «Гиперболоидная градирня «Вулкан», теперь вот на «Вселенский разум» замахнулись. С чего вдруг такая тяга к науке?
— Ну а сколько можно башни делать? Я же вижу, что их уже стали воспринимать как штампы Полисского. А хочется и самому испытывать импровизационное удовольствие от работы, и людям шоу устраивать. Пока ученые придумают, каким должен быть вселенский искусственный разум, мы его уже сделаем. Правда, нам надо быть осторожнее.

— Почему?
— Так получается, что своими проектами мы предсказываем будущее. Вот летом, например, сделали «Вулкан» — проснулся исландский вулкан и наделал шума в Европе. Или еще раньше: соорудили корабль — кто мог предположить, что вскоре затонет «Курск»? Теперь понимаем: прежде чем за что-либо браться, нужно хорошо подумать, как это отзовется в мире.

— Вот вы недавно лекцию в Пермском центре развития дизайна читали. В связи с этим вопрос: что общего у лэнда-арта с дизайном, и чем они отличаются?
— Дизайн и лэнд-арт отличаются друг от друга как ремесло и искусство. Дизайн не рождает смыслов — он рождает форму, компилирует уже готовые художественные идеи. Дизайн работает со средой, облагораживает ее, а эфемерных смыслов, вроде улыбки Джоконды, не выдает. Хотя и то, и другое произрастает из одного корня — профессии художника, какой она была полтора столетия назад. Раньше художник занимался всем, у него было много прикладных нагрузок. Сегодня художник все свои нагрузки сдал — фотографам, дизайнерам, промысловикам — и занялся чистым искусством. Но такая ситуация стерильности опасна: она затягивает художника в сферу отстраненного философствования. А кому в нашей жизни нужно искусство в чистом виде? Его ложкой не съешь. Лично я вернул бы комплексное отношение к профессии художника.

— Допустим, комплексный подход к искусству реализует другой человек — куратор.
— Мне кажется, профессия куратора у нас не сложилась. Куратор — это режиссер выставки. На основе произведений разных художников он создает свой проект, новое произведение искусства. Но у нас в этой роли обычно оказываются сами художники. Нет у нас отдельной касты кураторов.

— Может быть, эта профессия еще просто не успела сформироваться в России?
— Да нет. Мне в 80-х годах казалось, что она появится. Но сегодня вижу — не случилось. У меня много было так называемых кураторов, но они, скорее, вели себя как менеджеры: занимались логистикой, добывали деньги. А режиссером проектов приходилось быть мне. Скажу честно, в последнее время я уже редко делаю что-то сам, своими руками. Ребята не дают, да и не всегда время остается. Я, в основном, придумываю и рисую. Вот скоро совсем в куратора превращусь.

— В прошлом году вам предлагали сделать какой-нибудь проект для Чердыни — городка в Пермском крае, рядом с которым проходит фестиваль «Сердце Пармы». Вы даже ездили туда, присматривались к территории. Как продвигаются переговоры?
— А никак. Ребята поговорили и забыли. Я, конечно, придумал для них историю (ну, просто потому, что я всегда додумываю задание, которое себе дал), но никакого решения с их стороны не последовало. Мне кажется, я придумал для их фестиваля хорошую легенду, глобальную. Вот [Алексей] Иванов в своем романе описал жизнь, артефактов которой у нас очень мало: их сжигали, разрушали. Я придумал эту жизнь реконструировать. Собрал бы модельеров, дизайнеров — мы бы нарисовали с ними некий предметный мир, заказали бы его каким-нибудь местным работягам. А потом — все это закопали. Этак на год, чтобы предметы постарели и выглядели почти как настоящие. Спустя год приехали бы на фестиваль, и все дружно стали бы раскапывать наш клад. Все бы знали, что это лишь игра, но всем было бы интересно. Думаю, это лучше, чем слушать тоску на балалайке.

— А из других городов есть предложения?
— У меня был шикарный проект во Франции, в Шамборе. Было много придумано, обговорено, было выпито много литров вкусного французского вина. Но потом пришел Саркози и приказал отдать территорию под охотничье поместье. Но я не жалею: я прекрасно провел там время и увез с собой много хороших идей. Сейчас у меня из Франции три предложения. Я на них ответил, и организаторы теперь обдумывают: проекты затратные — я ведь маленькое-то не делаю.

— В деревне Никола-Ленивец вы создали строительную артель, вместе с которой работаете над всеми проектами, начиная с 2000 года. Случай уникальный: вы не только решили для жителей проблему трудовой занятости, но и сделали их соавторами. Как складываются ваши отношения?
— При всей уникальности того, что мы делаем, работой это все-таки не назовешь. Если даже я, имея ресурс известности, не каждый раз могу заработать, то они и подавно. Поэтому, встав на этот путь, они пока еще сильно зависят от меня. Как складываются отношения? Ну, иногда приходится и поорать. В целом, тот же принцип, что и с детьми: ты должен показать свое неудовольствие, но при этом не должен ожесточаться. Ребенок поймет, за что ты его ругаешь, но не усомнится в том, что ты продолжаешь его любить. Мужики иногда даже хотят, чтобы я на них поорал. Нет, жизнь русского барина — тяжелая штука. Всех и накормить, и напоить нужно, да еще по углам развести при случае. Такой случай обязательно наступает, когда ты кого-нибудь одного похвалишь, выделишь, а остальные обижаются и начинают того долбить. Такой вот коренной русский общинный коллективизм: если работать, то вместе, бездельничать — тоже. Очень сложно развести мужика на личность. Мне кажется, это одна из главнейших проблем России: никто не хочет качественного разрыва, пусть лучше всем будет одинаково плохо. Ну а что, если у нас менталитет такой, может, и нужно как раз выживать общиной? В общем, мы идем по тонкому льду, и неизвестно, что из нашего опыта получится. Пока (тьфу-тьфу) все держится.

— Каково быть главным человеком, с которым сегодня ассоциируется российский лэнд-арт?
— На самом деле, я думаю, скоро меня начнут смещать с занятых позиций. Мне кажется, у лэнд-арта в России большое будущее. Так что мне недолго осталось существовать в одиночестве. Я не жадный — пусть приходят новые люди. Тем более что бороться за захваченные позиции, бессмысленно — разорвут. Зубы выросли — значит, начнут кусаться. Пока что подступают художники немногим моложе меня, но как только на лэнд-арт участятся заказы, попрет и молодежь. Лэнд-арт — это очень пиароемкий вид искусства: пока что-то построишь, можно много чего успеть накричать по поводу.

• 0 комментировать
• разместить в блоге