Александр Бикбов /28 марта 2011

Для начала я сформулирую несколько тезисов, обозначу несколько наиболее распространенных идей, которые имеются в обыденном и политическом восприятии российского государства. И с другой стороны, я определю несколько теоретических формул, которые используются, чтобы его объяснить, и покажу, что они согласуются с обыденным представлением лишь номинально.

Первая формула восприятия российского государства, которая, вероятно, является господствующей, — «государство как машина насилия». Эта формула строится на том, что государственная власть ограничивает человека. Что современная Россия, как и Советский Союз, иными средствами, но с тем же результатом, ограничила свободу личности и свободу групп, претендующих на право ассоциаций. И когда в рамках российского политического взаимодействия не соблюдаются элементарные права на собрания и шествия, когда цензурируются журналисты, кажется, что эта формула находит свое полное подтверждение в реальности.

Другой формулой, описывающей РФ — более академичной, — стала концепция «слабого» государства, неспособного обеспечивать монополию на насилие и на верховенство права. Государства, которые не обеспечивают существование некоторых гражданских структур и механизмов соблюдения социальной справедливости, некоторыми исследователями рассматриваются в качестве слабых.

Есть еще несколько формул. Среди них можно встретить относительно поверхностные характеристики («авторитарное», «диктаторское», «фашистское») и более изощренные, теоретически фундированные («неолиберальное», «патерналистское», «патернальное»). Вероятно, решить вопрос, какая из этих формул лучше подходит для анализа и критики, исходя из одних только политических или научных критериев, невозможно. В результате этой несогласованности у активистов нет инструментов для критики рутинных форм отправления государственной власти, в частности социальных прав.

Можно ли критиковать Россию за недостаточно эффективное обеспечение социальных прав, если эта критика ведется с крайне жестких позиций, которые изначально предполагают описание государства в терминах фашистского или репрессивного? Я полагаю, этого делать нельзя.

Чтобы не оставаться на исключительно теоретической почве, хочу предложить этакое экзаменационное задание для российского государства. Например, милиционер, или теперь уже полицейский, требует у вас для проверки документы и в ответ на ваш отказ применяет дубинку. Можно ли считать такие действия полицейского показателем сильного государства? Является ли это государство диктаторским, авторитарным или в целом отвечает критериям силы? Заметьте, что в большинстве случаев факты применения приватного насилия представителями государственной администрации рассматриваются отнюдь не в одобрительном ключе ее высшими представителями. Достаточно часто можно услышать критику в отношении нижестоящих, которая сводится к окрику: «Как вы это допустили?» При этом достаточно большая часть публичной политики российского государства сегодня низводится к чисто имитационным и риторическим действиям в этом отношении. И это довольно важное замечание.

Если мы воспользуемся веберовским определением государства, оно покажется достаточно простым. Государство по Веберу — это легитимная претензия на монополию насилия, отправляемая на данной территории. Те, кто представляют государство, претендуют на то, чтобы любое насилие на его территории отправлялось исключительно государственным аппаратом. Если мы прочитываем эту формулу упрощенно, можно сказать, что отправление полицейским не регламентированного его служебным кодексом насилия является признаком этой монополии. Более точное прочтение: нерегламентированное насилие полицейского — признак слабого государства. То есть неспособность региональных или федеральных властей контролировать приватное отправление физического насилия сотрудниками аппарата.

Иными словами, одним из следствий веберовской формулы применительно к России является нечто противоположное нашим представлениям. Криминализация государственного аппарата связана не с тем, что государство сильное, а напротив, с тем, что оно не способно отправлять эту монополию легитимно — то есть при информированном согласии управляемого населения.

Российское государство рассматривается на предмет способности обеспечить верховенство права на всей территории страны. Постсоветская трансформация — как переход относительно успешной легитимной монополии на насилие в состояние государства, где федеральное правительство не способно контролировать региональные правительства. С точки зрения этой исследовательской школы, федерализм является синонимом верховенства права. Сильный федеральный центр, обеспечивающий исполнение федеральных законов, одновременно способен гарантировать выполнение некоторых демократических процедур.

Очевидно, что, с точки зрения нашего постсоветского опыта, эта теория весьма уязвима. И среди российских аналитиков крайне интересна позиция Михаила Афанасьева, который также придерживается концепции слабого российского государства, но на несколько иных основаниях. Он как раз усматривает слабость государства в отъеме у региональных центров некоторых принципиальных властных полномочий, при том что само государство функционирует как патрональная машина. То, что государство не способно удержать монополию на насилие в таких условиях, достаточно очевидно.

Почему концепция Афанасьева важна для современного гражданского и политического действия? Прежде всего потому, что она делает государство менее простым объектом и расширяет пространство возможностей. Доступной становится рефлексивная критика действий государства и выдвижение некоторой программы требований. Один из изъянов этой критики в том, что она делает большую услугу государству, неспособному обеспечить верховенство права. В рамках такой критики невозможно требовать от чиновников или силового аппарата соблюдения не только минимальных прав человека, но и выполнения некоторых принципов социальной справедливости, которые могут быть реализованы в том случае, если государство отправляет свою монополию на насилие легитимно.

Если мы рассматриваем государство как некоторый политический союз, то мы можем требовать от него выполнения некоторых условий. Государство должно обеспечивать некоторые производительные условия, которые не ограничивают, а предоставляют возможность. И один из таких — социальные гарантии. Иными словами, веберовская формула расширяется: необходимый признак существования государства — это не только легитимная монополия на насилие, но и соблюдение требований социальной справедливости. Это может прозвучать несколько утопично, но в исторической ретроспективе мы можем понимать современное государство только так и только в таких терминах.

Свойства государства как гражданского союза не могут быть предметом исключительно волюнтаристских требований ни со стороны активистов, ни со стороны реформаторов, ни со стороны либеральной или прореформистски настроенной фракции бюрократии. Речь идет, помимо прочего, о той большой исторической трансформации, которая делает государство, но и о той, которая является результатом государственной политики.

В данном случае я обращаюсь к работам Мишеля Фуко, который продемонстрировал, что на протяжении последних четырех столетий происходит весьма основательная трансформация модели власти. Суверенная власть, то есть ориентированная на сохранение жизни и владений суверенного лица, превращается во власть на расстоянии. Появляется модель отношений между господствующими и управляемыми, где цель первых заключается в том, чтобы направлять население к его собственному благу. Эта формула, скорее всего, не будет соответствовать никаким реалполитичским описаниям существования европейских обществ, включая российское, однако в нем заключается некоторый принципиальный момент. Легитимность правительства основывается прежде всего на идее блага населения. И в большинстве риторик современного российского государства мы эту отправную идею можем обнаружить. Однако обществом она воспринимается как чисто номинальная, имитативная.

Я полагаю, что доступная для массового включения в гражданский или политический союз модель должна быть более сложной, она должна учитывать те основания, которые вскрыл в своих исследованиях Фуко. Она должна отсылать к пониманию государственной власти как к власти на расстоянии, которая обеспечивается не простыми силовыми воздействиями и репрессивным давлением, но путем обеспечения согласия подвластных на акт правления. То есть, если говорить совсем просто, требования активистов, которые отстаивают социальные права, должны звучать не так: «Ограничим или уничтожим эту фашистскую власть!», а скорее: «Мы готовы сотрудничать с государством на тех условиях, при которых обеспечиваются социальные права и минимальные требования общественной справедливости». Речь идет о том, чтобы пересмотреть привычные схемы критики, которые отчасти работают на усиление тех форм отправления власти, которые вызывают наибольшее сопротивление. Не сотрудничать, а пытаться расшить деятельность государства и встроить в его функционирование некоторые элементы справедливого порядка.

Если мы остаемся на платформе требования государству: «Исчезни!», если мы предполагаем, что любые институты, отправляющие насилие, должны быть для начала разрушены.... При этом не учитывается одно важное обстоятельство, когда мы оказываемся в ситуации вечно отложенного изменения. Серьезным изъяном восприятия государства как исключительно репрессивной машины является невозможность на этих основаниях формулировать некоторые конкретные проекты, которые бы не сводились бы к утопии исторической отмены государства или превращения государства фашистского в идеально-гармоническое.

Таким образом, если мы устанавливаем понятие государства как политического союза, мы оказываемся в более выгодной позиции, мы получаем большую свободу требовать, формулируя некие позитивные проекты, а не только форму негативной критики.
Каковы условия формирования ассоциаций, которые могут претендовать на участие в политическом союзе? Вероятно, что ключевые ресурсы в данном случае — свободное время и солидарность между участниками этих взаимодействий. Одной из задач гражданских левых должна быть не реактивная деятельность, а, к примеру, некоторая самоуправляемая активность, которая способна привести к производству альтернативных смыслов и конкурирующих моделей реальности.

Записала Елена Гуляева

• 1 комментировать
• разместить в блоге