/04 мая 2011

Разговаривают:
Виталий Пацюков, искусствовед, куратор, критик, руководитель отдела экспериментальных программ Государственного центра современного искусства

Владимир Железняк, доктор философских наук, заведующий кафедрой истории философии, профессор Пермского государственного университета

Ирина Щукина, доцент Пермского государственного университета

Дмитрий Константинович, аспирант, философский факультет Пермского государственного университета

Ольга Новикова, доцент кафедры образовательных технологий высшей школы ПГУ, кандидат философских наук

Михаил Манокин, аспирант Института искусств и культуры

Игорь Пащак, старший преподаватель Института искусства и культуры, кандидат философских наук

Дмитрий Круглов, доцент Пермского государственного университета

Виталий Пацюков:
— То, что мы наблюдаем в самой реальности, на экране телевизора или компьютера, — это управляемая реальность, ею можно манипулировать. Всего этого пространства, представленного группой АЕS+F, нет, нет этих персонажей, это сканированные люди, которые функционируют согласно культурным принципам. Теряется сущность самой реальности, возникает 3D-реальность, объемные структуры, которые полностью имитируют подлинную сущность нашего бытия.

В этом случае интересно использовать термин «апокалиптический аттракцион» как тему ключа, как один из принципов постмодернизма. Сегодня все вокруг нас — это культурная ситуация, ноосферческое пространство, интеллектуальное поле, в котором мы пребываем. И чтобы его рассмотреть, необходимо взломать его, как ребенок взламывает игрушку. Только через взлом культуры возможно наблюдать истинные процессы, которые происходят в реальности. И это взламывание происходит органически, потому что мы с вами живем в мире постоянных катастроф, они становятся универсальным принципом нашего существования. Но в результате катастрофы всегда нижние архаические слои перемещаются наверх, старое и новое соединяются на одной горизонтали.

На этой выставке мы также видим горизонталь, когда берется некий архаический сюжет и переносится в наше время. Это особенность нашего времени, когда все происходит одновременно, и наша задача — обнаружить в этой одновременности вещи, которые находятся сзади, за пределами этой поверхности, которую мы, как Буратино, можем проткнуть и что-то за ней обнаружить.

Ирина Щукина:
— В произведении AES+F увидела разговор о цивилизации. Когда оглядываешь все полностью, то видишь очень интересную вещь. Я год работала в Китае, и я вспоминаю свой номер в шикарной гостинице, где у меня была шикарная ванная комната, где стояла шикарная душевая кабина. И только маленький нюанс: вода из этой кабины текла по полу, то есть смысла в этой кабине не было. Например, здесь на одной из картин «украли Европу», только украли не просто милую даму, а сформировавшиеся европейские традиции и начали в них играть. Я смотрю в эти лица на полотнах, и в них нет жизни, нет души. Они заигрались в европейские игрушки и перестали воспринимать жизнь как жизнь. Для меня это — «Закат Европы» Шпенглера.

Дмитрий Константинович:
— В «Пире Трималхиона» Петрония-Арбитра есть любопытный контрапункт, на котором выстроено и это произведение искусства группы AES+F. В самом начале, когда главный герой Энколпий оказывается перед домом Трималхиона, он падает, засмотревшись на нарисованную на стене собаку, около которой написано «Берегись собаки». Это чисто концептуалистский жест, и вообще пир Трималхиона оказывается царством дизайна, симулякров и имитаций.

Энколпий видит целую галерею образов, настоящий невольничий рынок, пространство видимости и травести. На пиру вепрь сделан из теста, а булки — из мяса, рыба из мяса, а мясо из рыбы. Раба там звали Режь, и Трималхион говорил ему все время: «Режь, режь». И только когда Энколп встречается с поэтом в пинакотеке, он видит там настоящее искусство, картины, таким образом, противопоставляются реальности.

Ольга Новикова:
— Мне наша дискуссия, коллеги, напоминает один старый анекдот про Фрейда и его дочь, я его напомню. Приходит Анна к своему отцу и говорит: «Папа, ты знаешь, мне сегодня снилось, что я сижу у тебя на коленях и у тебя во рту большая сигара. Что бы это значило?» На что Фрейд отвечает: «Анна, иногда сигара может быть просто сигарой». Я уже 20 лет слышу про катастрофы, про искусственную реальность, которая заменяет нам какую-то подлинную реальность. Можно подумать, что нам еще что-то дано. Зачем искать черную кошку в темной комнате, если ее там нет. Я смотрю на эти картины вокруг меня, и что я вижу? Шикарные тела я вижу, красивых людей, красивые здания вижу, Таиланд я вижу. Я там была, и там было прекрасно, я такое чувственное жизненное удовольствие там получила! Что я перед собой вижу? Вижу жизнь как она есть.

Мы приходим в этот мир, мы живем, мы потребляем, нас потребляют, потом мы погибаем. Можно говорить про искусственную реальность, про виртуальную реальность, про то, что нам там что-то заменило реальную реальность только в одном случае. Если нам сейчас сказать, что реальная реальность есть, что есть еще настоящая жизнь, которой можно жить и к которой надо стремиться, а то, как мы сейчас живем, это какая-то жизнь ненастоящая, нам что-то там телевизор заменил. Мое твердое убеждение, что нет реальных и виртуальных жизней, нет в этом смысле истинной реальности и ложной. Нам жизнь дана какая есть. Мне кажется, то, что мы видим вокруг себя, нам говорит только одно: это фотография в истинном смысле слова.

Виталий Пацюков:
— Вот, на одной фотографии вместо Христа, несущего свой крест, изображен молодой человек, несущий серф. Он серфинговать пошел, разве здесь есть жизнь? Недавно была Пасха, все мы думали о ней. Здесь же кровь Христа подменена обычным развлечением.

Ольга Новикова:
— Для меня, коллеги, кровь Христова никак не отменяет крови реальной. Для меня наличие жертвы Христа никак не отрицает любовь к шашлыкам и к сексу.

Михаил Манокин:
— Здесь говорилось о том, что за картинкой существует еще какая-то реальность, что изображение ее подменяет. У меня вопрос: «Она до этого не подменяла реальность?» Речь человека, грубо говоря, та же самая подмена реальности, ее дублирование. Я вот сейчас говорю: «Есть картина», грубо говоря, в речи дублирую картину. Другое дело, что у нас появилось разнообразие способов дубляжа, вместо того, чтобы сказать «картина», мы можем еще и создать ее фотографию, мы можем неожиданно свою мысль превратить в изображение. Тогда получается, симулякра нет. Всегда были те или иные тексты, изображения, за которыми, как было сказано, ничего нет.

Владимир Железняк:
— Я скажу буквально одну фразу. Когда мы говорим: «Надо взламывать, надо искать что-то», — мы вовсе не хотим сказать, что «Пир» Платона настоящий, а все другие пиры не настоящие. Это тоже реальность. Она имеет свое собственное основание, но есть и другая реальность. Ольга, конечно, профессиональный дискутер, с ней не поспоришь, но культуру не задвинешь. 20 лет, которым мы были свидетели, 1000 лет, которым мы не были свидетелями, все равно. Мы об этом трындим, об этой многослойной реальности.

Игорь Пащак:
— Я читал «Пир» Платона, но Петрония-Арбитра не читал, поэтому ничего плохого о нем сказать не могу. Мы говорили о том, что эти фотографии — выражение нашей жизни, но я думаю, что это выражение жизни особой группы нашего общества, но не широких масс. Это некое пространство за закрытыми дверьми, куда пускают не всех, лишь избранных. Лично меня туда бы не пропустили, и, наверное, я бы туда не рвался. Конечно, можно представить себя среди этих внешне симпатичных людей с разным цветом кожи, но я бы там себе место не нашел. И, откровенно говоря, мне было бы там скучно, несмотря на внешний блеск. Да, эстетика выдержана, но что за душой у этих людей? Я думаю, что ничего. Посмотрите, никаких выражений, абсолютно холодные глаза у всех. Чем они живут, я не знаю.

Если обратиться к миру Платона, то там главное действующее лицо — Сократ. В пространстве полотен группы AES+F Сократ как символ истины отсутствует. Здесь только красота, а разума нет. Если бы Сократ там случайно оказался, думаю, ему бы тоже стало там не интересно, и он бы покинул этот пир потому, что он чужой на этом празднике жизни, если это вообще можно называть праздником. Глупо было бы к этим персонажам обращаться с вопросом: «Что такое любовь? Что такое истина, добро?» Они бы просто говорили на разных языках, даже если бы знали древнегреческий. Мне кажется, настоящая жизнь гораздо лучше, чем представленная здесь.

Ольга Новикова:
— Я бы свой краткий спич начала с жизненной истории. У меня есть учитель, а у него в свою очередь была любимая учительница. Прошло 20 лет с тех пор, как мой учитель закончил философский факультет, и он ездил к ней в гости со своими студентами. Она прекрасно готовила, и, когда они приезжали, учитель шел в ее библиотеку, а студенты бежали на кухню. Он возвращался каждый раз из библиотеки, а все уже съедено. Так он несколько раз оставался голодным, и когда пришел к ней в следующий раз, то он решил сразу отправиться на кухню. На это учительница ему сказала: «Наконец-то ты начал понимать суть античной философии».

Хочу напомнить не о «Пире» Платона, а о «Пире» Ксенофонта. Чем он заканчивается? После рассвета, когда все пирующие лежали мертвецки пьяные на своих ложах, а кто и около них на полу, Сократ единственный встал и ушел на площадь как ни в чем не бывало, несмотря на то, что всю ночь он больше всех пил и ел. Посмотрите, когда люди на этих фотографиях ласкают друг друга, они не касаются реального тела. Мне кажется, проблема в этом. Мы боимся реальности, мы боимся жить, мы боимся коснуться красивых тел.

Виталий Пацюков:
— Как замечательно вы говорите о доме, о традиции дома. Но перед вами не дом, перед вами отель, где можно купить кого-нибудь или вас могут купить, это совершенно другое пространство. Художники об этом и говорят, что мы живем в отеле, нам постоянно предлагают рекламу. Купите, и это будет ваша настоящая жизнь.

Где находится место, изображенное здесь? Его не существует в реальности. Здесь есть море, пляж и горы. А на самом деле все это было снято в студии, а потом все, что вокруг, придумано. И на самом деле, как вы сами говорите, наша жизнь находится здесь, а не в той реальности, которая компьютеризирована, прорекламирована, в которой нет реального пространства. И если ее деконструировать, то многое можно понять и увидеть. Да, это не будет жизнь, но зато через культурное пространство можно узнать о реальном прошлом или каких-то возможностях будущего.

Дмитрий Константинович:
— То, что мы видим, это квинтэссенция красоты. Вспомните персонажа Патрика Зюскинда, парфюмера, который пытался выжать квинтэссенцию из объектов, и как он кошку сварил. В общем-то, эта сваренная кошка гламура и является нам в этих полотнах. Если бы я попытался прикоснуться к этим красивым телам, я бы уперся лбом в телевизионный экран. И даже если бы я до них дотянулся, то я бы ощутил на коже краску, «нарисованную собаку». Находить себя в этих идеальных образах — это, конечно, счастье. Есть фраза «Красота спасет мир», а Борис Гройс ее вывернул и сказал: «Искусство спасет мир от красоты». И большой вопрос, спасает ли мир от красоты это произведение.

Дмитрий Круглов:
— Наверное, проще на мышах. У меня есть домашняя мышка, то есть сын. Как я его ни приучал к искусству, он — ни в какую. При этом он с удовольствием ходит в музей современного искусства. Но, пожалуй, впервые на этой выставке он смотрел все с первой картины до последней, не отрываясь, разглядывал каждый волосик в подмышке. Знаете, у Маяковского есть одна новелла, зарисовка, когда поэт разглядывает американскую даму: «дама откинулась, под мышкой волосики». Он мне напомнил этого грубияна Маяковского. Часа два мы здесь, наверное, провели. Я его спросил: «Как?», он ответил: «Реально». Отсюда вывод: опыт на мышах удался.

Здесь и жизни нет, и смерти нет, потому что у идей нет ни жизни, ни смерти, они вечны. На этих фотографиях нет движения, там квазидвижение, это временная череда застывших людей. Слово «реально» — это уже настоящее платоновское слово, потому что настоящая реальность, она не жизнь и не смерть. На постмодернизм это не тянет, это классика, новый классицизм, но современными средствами выразительности. Такая вечная греческая классика.

Дмитрий Константинович:
— Я недалеко ушел от мыши, поэтому я, мне кажется, понимаю, что имеется в виду под словом «реально». Это не оценка реальности идей, а отсылка к собственному ощущению удовольствия.

Мне бы хотелось обратиться к семантике апокалипсиса. Мне кажется, к этому объекту современного искусства это имеет прямое отношение. Здесь есть обращение к семантике конца света в традиционном социологическом смысле и обращение к теме конца самого искусства, потому что новое произведение искусства воспроизводит сегодня свой конец в численности копий, коллажей, в аллюзиях и ссылках.

Почему «Пир Трималхиона» так апокалиптичен? Здесь существует два уровня. Первый — уровень нарратива, второй — уровень столкновения двух медиумов. Что такое нарратив? На фотографиях фигуры находятся в состоянии постоянного откладывания контакта, отсрочки коитуса или акта насилия. И эта визуальная тантра безопасного секса вдруг оформляется в нарратив, когда мы смотрим видеоинсталляцию на втором этаже. Вспомните персонаж, который лично у меня вызвал человеческий отклик. Это человек в инвалидном кресле, единственный, который пытается вырваться из этого райского ада, используя горнолыжный трамплин, но он падает и своей совершенно неискупительной жертвой запускает машину апокалипсиса. В этой видеоинсталляции есть формальные признаки фильма: есть титры, есть начало и конец. Получается, что этот апокалипсис был разыгран, он был включен в программу развлечений. Фильм построен на приведении в движение, это приведение в движение — инструкция по разрушению, поэтому апокалиптический сюжет — идеальный сюжет для фильма. Кроме того, инсталляция закольцована, и апокалипсис вынужден происходить постоянно, за ним не случается второго пришествия, ничего не происходит, он вынужден быть идеальным аттракционом. Действительно, искусство должно спасти мир от красоты, потому что оно должно держать дистанцию, чтобы избавить нас от соблазнов.

Виталий Пацюков:
— Об идее апокалипсиса свидетельствует, как ни странно, вся эволюция творчества AES+F. Я вспоминаю их первую знаменитую работу, когда они сняли всю поверхность человеческой кожи. Следующая работа посвящена вторжению ислама в мировую культуру, вскоре после выхода этой работы случилась гибель двух башен-близнецов. Третья работа — «Последнее восстание», где на символической вершине мира дети сражаются в последнем восстании. Они друг друга убивают в том же условном мире, не прикасаясь друг к другу. В этом последнем восстании надежда — дети, будущее — не имеет смысла, говорит о конце. Это состояние постистории, в котором мы все сегодня живем. Мир, в котором ничего не происходит, все уже произошло, все закончилось.

У Йозефа Бойса, последнего из авангардистов, есть работа «Разговор с мертвым кроликом о сущности искусства», когда художник обращается к мертвому кролику. Говорит, что реальности нет, но надо об этом говорить. И живому-то кролику сложно объяснить сущность искусства, а мертвому, очевидно, совсем невозможно. Но художник это делает. Или, например, последняя работа Дмитрия Пригова, где он учит кошку произносить слово «Россия». Он ей: «Скажи «Россия», а кошка вырывается и убегает, он ее ловит и опять: «Скажи «Россия». Вот это «Скажи «Россия» — нарратив, который нам все время предлагается. «Скажи «Россия», и тогда Россия будет существовать. Сам Пригов комментирует это так, что кошка и есть Россия, и Россия молчит.

Записала Елена Гуляева

Материалы по теме:
Пир во время чумы
«Нас не покупают просто баеры»

• 0 комментировать
• разместить в блоге