Владимир Абашев /13 мая 2010

С ним уже нельзя было расстаться, с этим малышом в школьной форме. С блошиного рынка хрупкую фарфоровую фигурку я нес домой, а за нами шлейфом плыл целый мир с чарующе яркими картинками из букваря, стихами Льва Квитко про Анну-Ванну: «наш отряд хочет видеть поросят», сказками северных народов и бирюзовым волшебным ЗИМом. Машинкой можно было управлять на расстоянии, благодаря хитрой гашетке с тросиком.

Первоклассник недолго оставался в одиночестве. К нему неудержимо потянулись другие во всем ему подобные существа. И скоро на книжных полках собрался многолюдный фарфоровый детский сад из самых тиражных и потому не особенно дорогих фигурок: юный пограничник с четвероногим другом, девочка-узбечка с двадцатью пятью косичками, разливающая чай, девочка-якутка с книгой и цветком в руке, карапуз с лейкой и маленькая хозяйка, кормящая кур, юная балерина, Филиппок в лапотках и с книгой подмышкой, кудрявые Володя Ульянов и Саша Пушкин, лыжницы в вязаных шапочках. Вместе с первоклассником возвращался фарфоровый рай советского детства.

На сайтах коллекционеров малой пластики это фарфоровое сообщество называют «Счастливое детство». Отсылка к известному лозунгу: «За наше счастливое детство спасибо товарищу Сталину». Здесь сотни сюжетов. По их числу братство фарфоровых детей уступает лишь миру фарфоровых животных.

Искусство малой фарфоровой пластики было если не важнейшим, то во всяком случае вездесущим, как репродукции картин Левитана, Саврасова и Крамского из журнала «Огонек». Это было общедоступное искусство. Фарфоровые фигурки были в каждой семье. Они вносили отблеск рая в бедную материальную среду советского быта 1950-х — начала 1960-х годов.

Масштабы производства малой фарфоровой пластики были огромными. Хорошо помню свое первое большое путешествие из Барнаула в Пермь. Самым ярким впечатлением были киоски на железнодорожных станциях. Они завораживали. Их полки были заставлены праздничными фарфоровыми персонажами — десятки сюжетов. Все хотелось потрогать и даже лизнуть. Леденцовый глянец лазури делал фигурки почти съедобными. Все стоило копейки.

Сюжеты мелкой фарфоровой пластики охватывали всю жизнь. Конечно, больше всего было фарфоровых зверюшек, они были самыми массовыми. Часто встречались народы Советского Союза в ярких национальных костюмах. Особой любовью безымянных и именитых скульпторов пользовались украинцы, узбеки и чукчи.

Фарфоровый мир представлял свою собственную версию литературной классики. Предельно избирательную. В нее гуртом вошли чуть не все персонажи гоголевских «Мертвых душ» и «Ревизора», крыловский повар с котом Васькой, Василий Теркин с гармошкой, бажовские Хозяйка Медной горы и мастер Данила, трудящийся над каменным цветком. Была еще дама с собачкой, Анна Сергеевна. Но фигурка чеховской героини вышла малым тиражом и потому встречалась крайне редко. Да и по характеру вложенного в ее изображение искусства она как-то не вмещалась в мир массовой фарфоровой пластики. В ней была какая-то не наша утонченность.

А любимые фарфоровые персонажи стояли на комодах. В сервантах. Они напоминали игрушки, но играть ими было нельзя. Не только потому, что запрещалось. Что-то мешало снимать их с полок и включать в игру, где ты становишься полным властелином и волен делать с игрушками все, что хочешь. Фарфоровые статуэтки требовали к себе другого отношения. Более почтительного. Они были рангом повыше, чем куклы и машины.

Но, в отличие от более редкой фарфоровой пластики из бисквита, у них не было и ауры недоступности. Бисквит походил на стерильно чистый мрамор. От него веяло холодком большой скульптуры. Из этого матового фарфора делали бюстики литературных классиков. Маяковский презрительно кривил губы, Горький надувал и топорщил ницшеанские усы и строго из-под всклокоченных бровей смотрел бородатый Лев Толстой.

Обычный фарфоровый народец был иным, его одомашнивали краски и глазурь. Бликующий глянец глазури снимал с фарфоровых персонажей оттенок опасности, которой всегда подозрительна скульптура: ночной кошмар оживающих статуй. Располагающе веселый и теплый блеск глазури, яркая раскраска фигурок сближали фарфоровые существа с привычными предметами домашнего обихода — например, с чайными чашками. Или елочными игрушками.

Глазурь и краска делали фарфоровый мир домашним и близким. Фарфоровые статуэтки не были предметами для игры. Их можно было только осторожно брать в руки, составлять из них сценки, рассматривать. И любоваться. В этом было из предназначение. Это были образы, эмблемы, образцы, созданные для созерцания. Уютно упакованные эйдосы советской вселенной. Помню крупную, сантиметров в 30, фигуру — красавицу с тяжкой поясною косой в сарафане до пят и кокошнике. Всю жизнь я считал ее Хозяйкой Медной горы и только недавно обнаружил в каталоге: «Царевна». Неважно. Когда дочитался до Андерсена, она стала Снежной королевой. При всех колебаниях восприятия неизменной оставалась ее прохладная царственность. В ней матово светился эйдос русской красоты.

Но вернемся к фарфоровым ларам советского детства. Меня не покидает чувство подлинности и узнаваемости каждого из персонажей. Все они составляют мир советского детства, его ситуаций и типов, отвечающий идеальным представлениям о том, какими должны и хотели быть советские мальчики и девочки.

Что делает эти фигурки безошибочно советскими? Останется ли что-то характерное, если отвлечься от исторически узнаваемых деталей одежды, аксессуаров? Уверен, останется главное. Советскими делают фарфоровых малышей не детали одежды, а то, как они смотрят. Их отличает взгляд, его особая пластика и модальность. Филиппок хоть в зипуне и лаптях, но это типичный советский мальчик. По характеру взгляда.

Как они смотрят? У фарфоровых советских детей есть два типа взгляда. Главный — взгляд, устремленный вперед, в даль. Его пластически сопровождает характерная приподнятость головы и ясная открытость лица. И вся фигурка словно стремится за взглядом вперед. Она внутренне окрылена. Этот взгляд лишен неопределенности, рассеянной мечтательности. Это потому, что во взглядах фарфоровых детей присутствует незримый вектор будущего — он в направлении взгляда, он в общем внутреннем жесте стремления вперед. Даль, угадываемая детским взглядом, конкретна. Они ее видят. Даль будущего была совсем рядом. Ее можно было потрогать. О ней доверительно в красках и подробностях рассказывал Лев Кассиль в книжке «Про жизнь совсем хорошую»: «И это будет, дружок, жизнь очень красивая».

Второй не менее характерный взгляд — сосредоточенный взгляд заботы. Советские дети в фарфоровой пластике часто всегда заняты чем-то полезным и нужным. Карапуз с лейкой поливает цветок, девчушка учится счету, загибая пальцы, юный спортсмен шнурует мяч, девочка-хозяйка кормит кур. Они поглощены своими занятиями. Их взгляд предельно сосредоточен, он выражает деловую (чуть забавную, потому что малыши) заботу.

Советские дети увлеченно сознают свои детские труды как подготовку к будущему. Они учатся ему. Поэтому главный среди аксессуаров фарфоровых детей — книга. С книгой под мышкой, как Филиппок или первоклассник, они шагают в будущее. Вместе с ними шагает по льдам девочка-якутка. Художник снабдил ее для пущей верности двумя символами будущего. С книгой и цветком она идет в завтрашний день и, походя, опровергает имперски-колониальное высокомерие Афанасия Фета. Что он там писал: «на льдинах лавр не расцветет, у чукчей нет Анакреона»? Близоруким оказался поэт. И лавр прозяб на льдинах, и Анакреон с Сергеем Михалковым пришли.

К миру фарфоровых советских детишек безраздельно принадлежали два кудрявых мальчугана — Володя Ульянов и юный Пушкин. Они были во всем такими же, как и другие мальчики и девочки. Маленький Ленин сосредоточенно читал книжку. Юный поэт с гусиным пером смотрел в даль. Они отличались от всех других только одним — их фигурки не раскрашивались. Поэт только был чуть тронут позолотой. Они не опускались до последнего уровня вещественной воплощенности. Володя Ульянов и юный Пушкин покоились в чистой белизне глазурованного фарфора как эйдосы советского детства, его идеальные прототипы. Они парили. Как незакатные белые светила фарфорового рая советского детства.

Он казался вечным, тот рай. Но срок его расцвета был недолгим. Декаданс классической советской антропологии детства в фарфоре наступил уже в середине 1960-х годов. Цельное и ясное видение детства стало дробиться на взгляды и трактовки. В фарфоровую пластику вторглись другие, условно обобщающие, стилизующие, эстетики. Они разрушили наивную цельность жизнеподобия, которой отличались дети и мир 1950-х годов. На первый план выступили пластические задачи, самодовлеющая декоративность, иные философии детства. Пришли разноликие фарфоровые дети эпохи Стасиса Красаускаса, Юрия Норштейна и натужных киношных попыток возродить советскую романтику в кино 1970-х годов.

Ну а сегодня? А сегодня возможно только фарфоровое ретро, игра, ирония. Так играют с фарфором художники АЕС+Ф. Что произошло? Потеряна осмысленная ясность взгляда. Его предметность. Потому что исчезла его основа. Мир потерял свою весомость, плотность, вещественную глубину и перспективу. Остались скользящие зыбкие поверхности. Меняющиеся фоны. Экраны. И пришел безвоздушный детский мир Action Half Life, «Лесного царя» и «Последнего восстания». Мир видений той же группы АЕС+Ф. Страшные ангелоподобные андрогинные дети этих миров держат в руках не цветок и книгу, а мечи и автоматы. Сражаясь, они отрешенно смотрят в никуда. Собственно они никуда не смотрят, у этих детей нет взгляда. Он не наполнен. Есть отрешенное позирование перед вездесущим взглядом объектива в мире тотальной объективности.

• 0 комментировать
• разместить в блоге